Каждую он осмотрел со всех сторон, боясь ошибиться, и наконец выбрал. Двадцатидвухлетнюю особу по имени Лулу. У неё были большие выразительные глаза, более светлая кожа сравнительно с другими здешними обитателями, пухлые губы, соразмерная грудь, тонкая талия, изящно очерченные округлые ягодицы и длинные стройные ноги, особенно привлекавшие внимание.

– Теперь ты её хозяин, – сказал Барре, с весёлым удовлетворением отметив, какое сильное впечатление произвела африканская женщина на европейского мужчину. – Делай с ней, что захочешь, но только в меру. Так, чтобы она оставалась живой и здоровой. Понял, о чём я говорю? Всё, гуд бай, ха-ха, наслаждайся жизнью.

Наступившей ночью Лулу молча, беспрекословно отдалась своему новому владельцу, исполняя все его желания.

Днём, в обеденный перерыв, Вонурт сходил в магазин и купил ей сласти, которые она с нескрываемым удовольствием съела.

Первое время они изъяснялись жестами и несколькими десятками, а позже – двумя-тремя сотнями слов на сомалийском языке, принадлежащем к кушитской ветви афразийской семьи языков, которые Марку удалось освоить.

Забавы ради он обучил сожительницу некоторому количеству русских слов. Ему было отрадно слышать, как африканка выговаривает их с заметными грассирующими искажениями. Он постоянно поправлял её, и она с готовностью настойчиво избавлялась от ошибок произношения, добиваясь определённых успехов.

Так, с любовными утехами, доставляемыми этой кроткой послушной woman, и в работе на предприятиях Хуссена Кадуша и шло время, складывавшееся в бесконечные, как казалось белому рабу, дни и недели. Марк никогда не забывал о своём теперешнем, в общем-то низком социальном положении. И именно это больше всего психологически давило на него.

Какое-то время пленник ещё вынашивал надежду, что Георгий Жалмаев при содействии своего денежного отца всё же выкупит его из рабства. В таком случае он снова окажется в своей чудесной московской квартирке на шестнадцатом этаже восемнадцатиэтажного дома на 15-й Парковой улице.

Однако по истечении нескольких месяцев он пришёл к выводу, что тот просто-напросто забыл о нём. И ему стало думаться, что младший Жалмаев был не другом, а всего лишь одним из многих знакомых. И соучастником на разных тусовках и увеселениях.

Иногда вечерами Марк Вонурт выходил на околицы деревни, юг и север её, и вглядывался в пейзажи, открывавшиеся под тускнеющим знойным небом. Большей частью это были едва заметные невысокие горы, возвышавшиеся в воздушной дымке за многие километры на западе, и песчаные холмы – на востоке. Между ними простиралась пригодная к земледелию волнистая равнина, украшенная редкими пальмами и деревьями; часть её и занимали плантации «сэра» Хуссена, как Барре нередко на английский манер величал своего повелителя.

Очень может быть, что ему, Марку, так и придётся до конца дней своих прозябать в этом глухом африканском Техель-Юкубе, населённом чужими по духу и плоти людьми. В сознании его вновь проплывали картины прошлой, в общем-то беззаботной московской жизни, полной увеселений и чувственных наслаждений, и сердце его сжималось от тяжёлой тоски.

Помня предупреждения управляющего о хищных зверях и прочих опасностях, Вонурт не удалялся от крайних хибарок дальше чем на сотню шагов. И эти созерцания природы длились не больше нескольких минут, после чего белый невольник возвращался в выделенное ему жилище в центре селения, к хорошенькой, вечно улыбавшейся Лулу, которая стала едва ли не единственным его утешением.

Однажды Барре пригласил Марка к себе домой и угостил обильным, на редкость вкусным обедом, за которым они выпили граммов по сто двадцать крепкого семидесятиградусного рома, изготовленного из сахарного тростника.

Подобный же алкогольный напиток в больших количествах производили на спиртовом заводе недалеко от Техель-Юкубе. После выдержки в дубовых бочках его отправляли далеко за пределы Сомали, большей частью в европейские страны. Только продажей рома Хуссен Кадуш ежегодно зарабатывал многие сотни тысяч долларов.

– Употребление спиртного у нас запрещено мусульманской верой, – посмеиваясь, сказал по-английски управляющий, – но, думаю, не мешает иногда нарушать существующие табу. Тем более, что выпивка доставляет такое удовольствие. И мы же никому не скажем, что хлебнули помалу, верно, friend?

– Конечно, – ответил гость; его грело то, что управляющий обращался с ним как хороший, надёжный друг. – Ведь мы не враги себе.

– Правильно сказано, не враги, – подтвердил собутыльник, после чего поведал, как тишком, украдкой покупал ром в одном из притонов Могадишо и в какую «копеечку» это ему обошлось.

– И д-давно ты приобщился к такому питию? – спросил Марк по ходу застолья. После третьей дозы он начал слегка косноязычить.

– Десять лет назад мне довелось побывать в Италии, – ответил Барре, – и там я впервые попробовал виноградного вина. Ради интереса, чтобы практически узнать, как алкогольный напиток воздействует на организм человека. Wine мне понравилось. И оно полезно в небольших дозах, в отличие от курения. Пока я был на Апеннинском полуострове, я каждый день выпивал по стаканчику-другому кьянти и подолгу находился под лёгким кайфом.

Они продолжали разговаривать только на английском.

– Мне надо совершенствовать произношение на этом международном языке, – не уставал подчёркивать Барре. – И пополнять словарный запас. На форс-мажорный случай, лишним не будет.

– Засиделся я у тебя, – сказал Марк, когда с едой было покончено. – Пожалуй, я пошёл.

– Куда? – спросил тоже немного охмелевший хозяин застолья.

– В свою хибару.

– К Лулу?

– Ага, к ней, – белый невольник улыбнулся. – Она такая хорошая. Почти жена мне. Без неё я, наверное, удавился бы уже от тоски.

– Почти жена подождёт. Позвони ей и скажи, что задержишься; не каждый день ты бываешь у меня.

У Марка и его сожительницы имелись мобильники, вручённые Барре, – местного, ограниченного радиуса действия, и по мере надобности они обменивались телефонными звонками.

Он позвонил и сказал со значением, что находится в гостях у самого управляющего.

– Ах, как это замечательно! – воскликнула Лулу, мешая сомалийские слова с русскими. – Теперь наш господин осыплет тебя новыми милостями.

– Давай чаю ещё попьём, – сказал хозяин застолья. – Чтобы согнать хмель. А то увидит кто-нибудь, что ты под градусом. Неприятности могут быть у нас обоих. С законами шариата шутки плохи.

В другой раз Барре, пригласив к себе главного механика, сказал за едой и выпивкой:

– Поведай о себе, что у тебя было и как, а то я совсем не знаю, кто ты такой по натуре своей.

Марк охотно поведал. Как привольно, в полном достатке жилось ему в Москве, богатейшем городе России, фактически являющемся государством в государстве, и как много он мог себе позволить, прежде всего в плане покупок разных вещей и продуктов питания. И употребления того же алкоголя: водки, вина и пива.

– Там это, можно сказать, без ограничений, – отметил он, весело щуря глаза, – пей, сколько влезет, только по пьяни не натвори чего-нибудь, вылезающего из принятых норм поведения: не полезь в драку или не поскандаль с кем-нибудь, не оскорби грубо. Тогда могут оштрафовать или даже посадить в тюрьму. А то просто морду набить целой компанией.

Среди прочего Марк сказал, что был женат, но развёлся. Что детей у них не было, потому как появление наследников они с бывшей женой всё откладывали. И что если бы детки были, то, верней всего, так и жили бы вместе.

Барре спросил, кто его родители. Гость ответил, что матушка у него была преподавателем рисования, очень способным, а сейчас она пенсионерка. И что она сама пишет картины и нередко работает на заказ – последние несколько лет, – обеспечивая тем самым дополнительный приток денежек, который приблизительно втрое больше пенсионного содержания.

– Ей и из-за границы заказы приходят, – с нескрываемой гордостью произнёс он. – Даже из Австралии, которая, как нам известно, на другой стороне земного шара.

– А об отце почему помалкиваешь? – опять спросил управляющий.

– Потому что нечего рассказывать о нём, – хмурясь, ответил Марк. – Незначительный человек, ничего стоящего не добившийся за время своего существования. И никогда не желавший добиваться.

– Почему не желавший?

– Натура у него такая бестолковая, без руля и без ветрил.

– Кто хоть он?

– Да огородник – сморчок, мужичок с ноготок, много лет пробавлявшийся торговлей огурцами да помидорами со своего околодомного земельного участка. И ещё немного «тронутый» головой: всё «перпетуум мобиле» какой-то изобретает; половину жизни положил на него и уйму денег ухайдакал. Мозгами, говорю, уже двинулся на этой чиховой фантазии.

Наверное, Марк не был бы таким откровенным, но алкоголь сделал его немножко болтливым.

– И как полное имя твоего родителя? – вопросил Барре.

– Глеб Захарович Вонурт.

– Он хоть не вор, не разбойник, не кати тарик, если по-нашему?

– Чего нет, того нет.

– Одно это уже хорошо.

– И нас с Артуром приучал ничего не брать чужого. И, признаю, обоим помог получить высшее образование – постоянной денежной поддержкой.

– Кто такой Артур?

– Мой брат. Я на два года старше его.

– Выходит, Глеб Захарович не такой уж чиховый человек. И он не напрасно прожил свою жизнь.

– С чего ты решил, что не напрасно?

– С того, что он вырастил двух сыновей – честных, порядочных граждан своей страны. Далеко не каждому удаётся такое. В противоположность Глебу Захаровичу, у многих отцов дети – жулики и воры в разной степени, как и сами эти папеньки.

Марк покривился в душе от похвалы родителю, но возражать не стал, дабы не вызвать неудовольствие собеседника, от которого почти полностью зависел.

– Свойственные тебе искренность, правдивость, – несколько витиевато продолжил хозяин застолья, – это только то, что как бы на поверхности твоей внутренней сущности. Фактически же всё твоё осмысление жизни, восприятие её сформировалось под воздействием родимого батюшки; ты просто не замечаешь этого за обыденностью.

– Ну, это ещё большой вопрос насчёт осмысления, – пробормотал гость.

– Никакого большого вопроса нет! – отчеканил управляющий. – Вот тому пример.

И он рассказал о встрече с Джеффом Кегуньей, угандийским маугли, состоявшейся в позапрошлом году.

Барре сопровождал Хуссена Кадуша в деловой поездке на территорию соседней страны и там случайно познакомился с этим Джеффом.

История его весьма занимательна и поучительна.

В возрасте четырёх лет он попал в стаю обезьян, которая приютила его и растила, как одного из своих детёнышей.

Через три года на Джеффа натолкнулись люди. К тому времени он совсем одичал и не понимал человеческого языка. Зато свободно общался с обезьянами при помощи отдельных звуков и тех или иных жестов. Ловко лазил по деревьям, перепрыгивая с ветви на ветвь, и вообще чувствовал себя на равных среди этих животных. Его не сразу смогли поймать, и он царапался и кусался, пытаясь вырваться.

Прошло ещё время, и Джефф снова приобщился к людям. Он оказался способным мальчиком и довольно быстро научился говорить, а несколько позже – читать и писать. У него был прекрасный голос, и, повзрослев, он начал зарабатывать как в хоровом пении, так и сольно.

Ещё он научился играть на скрипке. Своим виртуозным исполнением он прямо-таки завораживал слушателей. Именно эти скрипичные концерты в конце концов и стали для него основной статьёй дохода, и он сделался вполне обеспеченным человеком.

– Но если бы Джефф Кегунья прожил среди обезьян до восемнадцати лет, как ты рядом с Глебом Захаровичем, – сказал в заключение Барре, – его умственное развитие и мировосприятие были бы такими же, как у остальных этих млекопитающих из отряда приматов. И уже ничто, никакие силы не научили бы его человеческому общению. Не зря сказано: с кем поведёшься, от того и наберёшься. И ты в значительной мере лишь мировоззренческая проекция своего отца. Правильно я говорю или неправильно?

– В твоих словах есть рациональное содержание, – уклончиво ответил Марк, хотя преимущество доводов собеседника и его самого как личности были несомненными.