Глава третья
Из грязи в князи

Глеб Захарович Вонурт вышел из городского отделения банка «Трапезит» и на мгновение остановился в нескольких шагах от входа, размышляя, куда пойти. В карманах его лежали банковская карточка, на которой числилось пять миллионов рублей, и шесть пачек наличных – по две с тысячными, двухтысячными и пятитысячными купюрами.

Перед глазами нарисовались сценки общения с Валерием Андреевичем Погудиным, управляющим банковским отделением.

Тот пригласил его в свой кабинет, усадил за стол и угостил чашечкой вкуснейшего сладкого горячего кофе с коньяком. И составил ему компанию.

– Итак, – сказал Погудин в процессе кофепития, – всемирно известный мультимиллиардер, промышленник, новатор и меценат Александр Васильевич Кригерт открыл в банке «Трапезит» счёт на ваше имя, составляющий восемьсот миллионов долларов. Если перевести в рубли, то это получится… Вы сами подсчитаете, сколько выйдет, будет на то желание.

Погудин замолчал, ожидая реакции клиента. Глеб Захарович растерянно улыбнулся и не проронил ни слова. Он был потрясён озвученными деньгами и на некоторое время потерял дар речи.

– И, насколько я понял, это лишь первое отчисление в вашу пользу, – не дождавшись ответа, продолжил управляющий. – Дальше сей денежный поток будет только стремительно возрастать. Шестнадцатая часть упомянутой денежной массы, то есть пятьдесят миллионов долларов, переведена непосредственно в наше ольмапольское отделение. В головном офисе банка посчитали, что так вам будет удобнее. И комфортнее в психологическом отношении, поскольку денежки будут как бы у вас под боком. Вы в любой момент можете прибыть сюда и проконсультироваться хотя бы со мной – касательно использования, скажем так, содержимого вашего банковского «кошелька».

Именно таким образом отложились слова управляющего в затуманившемся, плывущем сознании Глеба Захаровича. Но, очень может быть – и скорее всего! – это восприятие было во многом неверным. Одно только он усвоил совершенно безошибочно: в лю бой момент он может снять любое количество денег, зачисленных на его имя, в том числе те, которые в московском отделении.

Валерий Андреевич отпил кофе и, излучая уважение к клиенту и радость общения с ним, глубоко вздохнул.

Вонурту показалось, что банкир немного волнуется. Ну так ничего удивительного: не каждый день рядовому провинциальному финансовому учреждению приходится иметь дело со столь огромными денежными вливаниями.

– Надеюсь, что наше сотрудничество и впредь будет двигаться самым наилучшим образом, – сказал Погудин, отставив пустую чашку. – Прежде всего имею в виду новые переводы на ваше имя. Если появятся какие-то вопросы, обращайтесь прямо ко мне, всегда рад вас приветствовать. И вот карточка с моим телефонным номером; возьмите, пожалуйста.

– У меня только одна просьба к вам, – нервно посмеиваясь, сказал счастливый обладатель колоссальных денег. – Чтобы информация о моих фити-мити, ха-ха, не вышла за пределы банка.

– О секретности не беспокойтесь; финансовые тайны в нашем «Трапезите» – святое дело. Для стопроцентной гарантии я сам буду проводить операции с вашими капиталами.

– А что, разве так можно?

– Можно. Даже сотрудники банка ничего не будут знать о наших действиях, словом – ни одна живая душа. Как вам кофе?

– Отличный! Такой вкуснятины я ещё не пробовал.

– Ещё чашечку?

– Нет, спасибо.

Расстались они едва ли не лучшими друзьями, обменявшись горячими рукопожатиями и взаимными поклонами.

«Вот что сила денег творит! – подумал Глеб Захарович. – Ещё вчера банкир знать не знал, кто я такой, а сегодня чуть ли не обниматься готов со мной, давешним голодранцем».

Он сел в маршрутный автобус, доехал до Тихоновки – пригородного посёлка, застроенного частными домами, где проживал, вышел на нужной остановке Розы Люксембург, прошёл переулком и свернул на Васильковую улицу, с детства бывшей ему родной. Дошёл до своего дома номер 23.

В глаза бросилось, что зелёная краска на стенах жилища изрядно пооблезла; прежде он как-то не обращал на это внимания.

«Покрасить надо будет, – подумал Глеб Захарович. – Найму кого-нибудь, спеца по эдаким делам. Для меня такой найм теперь не проблема».

Открыв калитку, Вонурт прошёл палисадником, мимоходом погладил Джема – старого дряхлеющего кобеля из породы немецких овчарок, сидевшего на цепи возле будки и радостно завилявшего хвостом при его появлении, – поднялся по крыльцу, отомкнул входную дверь и вошёл в дом.

Снял туфли у порога и сунул ноги в зимние с матерчатым верхом ботинки, служившие домашними тапочками; задники их были стоптаны почти в один уровень с подошвами.

Привычно глянул на себя в большое настенное зеркало, висевшее в прихожей с правой от входа стороны. Усмехнулся, сказал: «Вот таки дела, господин нувориш», – после чего проследовал в переднюю комнату, которая была и спальней и где обычно он проводил большую часть суточного времени.

Опустился на старенький диван с выпиравшими из прорех в обшивке поломанными пружинами – чтобы концы последних не ранили, он по мере надобности плоскогубцами загибал их внутрь сиденья, – перевёл дыхание, закрыл глаза и с минуту сидел неподвижно, не в силах психологически освоиться в новом положении долларового миллионера. А может быть, миллиардера уже, судя по тому, каким бешеным валом вдруг хлынули к нему огромные, нескончаемые деньжищи.

Затем позвонил своему другу Александру Фомичу Овчинникову.

– Саша, приедь ко мне, – сказал он в микрофон телефона. – Прямо сейчас. Приедешь – не пожалеешь. Я подготовил для тебя кое-что весьма незаурядное и приятное.

– Сейчас не могу, – послышалось из мембраны. – Я на даче. У меня картошка для летней июньской посадки приготовлена; о клубнях говорю. Вон, лежат в тени, бросить никак нельзя, посадить надо. Где-нибудь под вечер приеду. Хорошо, договорились?

– Ну ладно, пусть будет под вечер, – сказал Вонурт, – как тебе будет удобнее.

Достав из кармана банковскую карточку, он сунул её в одно из отделений серванта, под кипку разной бумажной документации, имеющей отношение к его жилищу, в том числе право на владение им. После чего вскрыл пачку с тысячными купюрами и извлёк из неё несколько банкнот. На текущие расходы.

Всё остальное опять же спрятал. Одну пачку с двухтысячным номиналом, перевязанную банковской ленточкой, – в задней половине дома под кроватным матрацем, другую, с тысячным, початую, – под нестираным бельём на дне одёжного шкафа. Третью пачку, с сотней пятитысячных купюр, поместил между стопами книг в тумбочке трельяжа, занимавшего «красный» угол у фасадного окна.

А три оставшиеся пачки положил под старую свёрнутую фуфайку, лежавшую у подлокотника дивана и бывшую вместо подушки.

Затем отправился в сторону Лысого двора, как назывался квартал пятиэтажных домов, громоздившийся за дренажным каналом, в полусотне метров от крайней тихоновской улицы. Там в одной из домовых пристроек находился гастрономический магазин «Альбертина», в котором Вонурт обычно покупал еду.

В этот раз, презрев продукты по льготным ценам для бедных, сравнительно дешёвые, кои брал долгие годы – низкосортный хлеб, мука для которого мололась из зерна, бл изкого к фуражному, лапшу, подсолнечное масло, сахар и прочее, – он подошёл к тому, что было предназначено более обеспеченным гражданам.

Сначала положил в продовольственную корзину палку довольно дорогой сухой копчёной колбасы наподобие сервелата. После чего, походив немного вдоль провизионных стеллажей, облюбовал банку растворимого кофе и пачку чая. И то и другое почти по самой высокой цене.

Далее он взял кусок сливочного масла; этот продукт Глеб Захарович не пробовал уже три года, что он не раз подсчитывал в уме. А хорошую колбасу – не вспомнить было, когда ел в последний раз, может быть, двадцать или тридцать лет назад, вернее же всего, никогда.

Одно время он повёлся на колбаску, стоившую приблизительно в пять раз дешевле хорошего рыночного мяса, и несколько месяцев регулярно покупал её. Пока с полгода назад не отравился довольно серьёзно этой «снедью». С болезненными последствиями, дававшими знать о себе неделю или полторы.

 
– Меня милка разлюбила,
Говорит, что я косой.
Я пойду и отравлюся
В магазине колбасой, —
 

приговаривал Вонурт про себя, вспоминая этот пренеприятнейший эпизод и упрекая себя за безрассудство, стоившее ему определённой потери здоровья.

Следом он положил в корзину буханку качественного ржаного хлеба, несколько плиток шоколада с изюмной начинкой, опять же дорогого по его понятиям, коробку обсахаренных арахисовых орешков и литровый тетрапакет заграничного полусладкого вина.

«Чего бы ещё взять?» – подумал Глеб Захарович, оглядывая ровные груды упакованной магазинной провизии.

После недолгих размышлений он снял со стеллажных полок две банки шпротов чистым весом по 240 граммов. И полукилограммовую банку малосольной селёдки. И то и другое он тоже не едал уже много лет, не меньше десяти, а то и двадцати – не вспомнить в точности сколько.

Под конец Вонурт взял большой пакет «Лапутина» – сухого собачьего корма для Джема – такого тот ещё ни разу не пробовал – и несколько пакетиков довольно дорогого корма в желе для кота Иннокентия и кошки Муськи, его матери, которая была стерилизована спустя несколько месяцев после рождения сыночка.

Он уже направился к кассе, однако, спохватившись, вернулся к застеклённым полкам и взял ещё увесистый кусок сыра; вкусовые ощущения этого продукта он давно забыл и не мог восстановить.

«Хватит пока, – подумал Глеб Захарович, – больше не донесу. Нет, надо ещё мыло взять». И выбрал среди сопутствующих товаров два куска «Дегтярного» в обёртке. Последние несколько лет он пользовался только менее дорогим хозяйственным мылом, в том числе для умывания, и немного экономил на этом.

Вообще касательно экономии он был большой дока, сберегая денежки буквально на всём, что в итоге позволяло ему обеспечивать себе неголодное существование и сохранять способность своевременной оплаты счетов за коммунальные услуги – электричество, газ, воду и вывоз мусора.

Один только отказ от походов в парикмахерские сколько тысяч рубликов сберёг! Он пять лет уже сам подстригал себя механической машинкой для стрижки волос, купленной ещё матерью его Верой Петровной, когда ему было всего десять лет.

Обычно Глеб Захарович снимал машинкой волосы по сторонам головы и сзади – ухитрялся-таки, изворачивая руки! – а верх укорачивал ножницами, уцепляя пальцами седые вихры. Но иногда оболванивал себя наголо.

Когда он подошёл к Зине, симпатичной моложавенькой работнице магазина, сидевшей за одной из касс, у той губы сделались гузкой при виде груды продуктов в его корзине. Почти всех местных, заходивших в магазин, она знала в лицо; пенсионер, стоявший перед ней, относился к категории самых бедняцких покупателей, и ей были прекрасно известны его куцые платёжные возможности.

– Ограбили, что ли, кого, – проговорила она, улыбнувшись удивлённой улыбкой.

– Гм, сразу же и ограбил! – тоже улыбаясь, ответил Глеб Захарович. – Просто заработал мало-мало многолетним творческим трудом. Шучу, конечно. Что я в своём преклонном возрасте могу заработать! Это старший сын Марк прислал немного шуршиков. Из Москвы. Вот решил разок на дармовые побаловать себя и своих четвероногих друзей.

– Где же ваш Марк такую прорву презренного металла зашибил, коли даже отцу прислать соизволил?

– Не где, а чем, – Вонурт ткнул пальцем себе в лоб. – Головой заработал. Важное научное открытие сделал и внедрил в производство, вот денежки и потекли.

И подумал, что надо будет ходить по разным магазинам, а не только в «Альбертину», чтобы не привлекать к себе лишнего внимания дорогими покупками.

– Донесёте до дома?

Кассирша показала глазами на содержимое корзины старика.

– Уж постараюсь как-нибудь. Пару пакетов только дайте, пожалуйста.

Зина подала ему две полиэтиленовые «маечки» – оранжевые, фирменного цвета «Альбертины».

Придя домой, Глеб Захарович убрал масло, сыр и колбасу в холодильник. Остальное рассовал по отделениям серванта. Последний он использовал для хранения всякой всячины, коя могла понадобиться в тот или иной момент и всегда должна быть под руками: ниток, иголок, лекарств – для себя и животных, пакетов с высушенными целебными травами – зверобоем, календулой и другими, кульков с сахаром и крупами, зубных щёток и пасты и многого чего ещё.

Потом задал корм коту и кошке. И вынес «Лапутин» Джему.

Вернулся в дом, включил компьютер, ввёл видео с успокаивающим настроем Сытина, прилёг на диван и скоро задремал под негромкий, в сопровождении музыки, размеренный голос озвучивателя текста.

Его разбудила телефонная мелодия. Звонил Овчинников.

– Слушаю, Саша, – сказал Глеб Захарович, поднеся телефон ближе к губам.

– Я еду, – донеслось из мембраны. – Буду минут через двадцать.

– Хорошо, жду, – произнёс Вонурт и, отложив мобильник, начал собирать на стол, стоявший в шаге от дивана.

У него были две тарелки. В одну он положил нарезанную кружочками колбасу, в другую – тонкие продолговатые ломтики сыра. Хлеб, напластанный большими кусками, оставил на разделочной доске. Вскрыл банки со шпротами, поставил их рядом с тарелками. Засахаренные орешки высыпал в пустую сахарницу. Шоколадные плитки – две – положил прямо на одноцветную светло-розовую клеёнку, которой была застелена столешница.

И положил две ложки из нержавеющей стали по противоположным краям стола; вилок у него не имелось, а ложкам, пожалуй, было столько лет, сколько ему самому.

Центр же стола заняли банка с селёдкой, тетрапакет с вином и два гранёных стакана.

К моменту появления друга всё было готово.

– Ого! – удивлённо воскликнул Овчинников при виде продуктового изобилия; он не понаслышке знал о нескончаемой скудости Вонурта, заставлявшей его отказывать себе в самом насущном, включая питание. – В честь какого рожна такое пиршество? И откуда у тебя мани-мани на покупку всего этого?

– В честь нашего с тобой предприятия, – сказал Глеб Захарович. – А откуда… Твой тёзка, Александр Васильевич Кригерт, прислал немного денежек за моё средство, которое ты отвёз ему. Надо отметить сие дело, – он показал на одну из двух табуреток, стоявших у стола; стульев у него не было. – Присаживайся.

– Сейчас присядем, ополоснём только.

Овчинников выставил перед собой ладони.

Подождав, пока гость вымоет руки на кухне и займёт отведённое ему место за поистине праздничным столом, хозяин дома устроился напротив, взял тетрапакет, свинтил с него пробку, налил граммов сто вина в ближний к себе стакан и хотел налить во второй, но гостенёк прикрыл его ладонью.

– Ты же знаешь, я давно не пью, – сказал он. – И я за рулём.

– Саша, давай. Ради такого случая. А машину здесь оставишь.

– Уволь!

– Ладно, как хочешь. Тогда я один… Да нет, раз так, то и я не буду.

Вонурт слил вино обратно в упаковку и навинтил пробку. Оба принялись за еду.

– Рассказывай, что за присыл такой денежный, – сказал Овчинников. – Жду с нетерпением.

– Сейчас расскажу, – ответил Глеб Захарович. – Но вперёд…

Он потянулся к свёрнутой фуфайке на торце дивана, достал из-под неё три пачки денег и положил их перед другом.

– Это тебе.

– Откуда столько?! – с ещё большим удивлением воскликнул Александр Фомич, уставившись на купюры, обёрнутые банковскими ленточками.

– Я же сказал: Кригерт прислал, точнее – перевёл на моё имя. Через наше городское отделение банка «Трапезит». Сначала Григорий Иванов, его помощник позвонил мне, сказал о переводе, а потом банковские известили; сегодня ездил к ним, снял со счёта, сколько хотел.

– Так много!

– Гм, вот эти пачки на столе – разве это много! Это так, мелочь, семечки, – Вонурт несколько высокомерно усмехнулся, изображая свою значимость. – А всего пятьдесят миллионов долларов прибыло. Шестнадцатка того, что вообще у меня сейчас на счетах. Основная же сумма, как я «догнал», – в главном, московском отделении этого банка. И ещё уйма денег где-то в недрах транснациональной компании, которой заведует Кригерт.

– Да ты что! – от изумления у Овчинникова брови полезли на лоб. – Этого не может быть! Шутишь, наверное, друг мой сердечный!

– Вовсе не шучу. И, как мы уславливались, пятьдесят процентов из общей величины прибыли, поступающей в мой адрес, – тебе, Сашок. И столько же – мне, естественно. Оговоренное я переведу на твой счёт, и тогда мы будем…

Брови гостя поднялись ещё выше.

– Ты что, рехнулся?! – ещё громче воскликнул он, перебивая хозяина дома. – Куда мне столько? И мало ли о чём мы договаривались! Это просто болтовня была. Разве могло нам прийти в голову, что столько капиталища привалит! От такой уймы денег с ума можно сойти, в самом деле.

– Не сойдём, – с бывалым видом произнёс Глеб Захарович. – На раз-два привыкнем к маням, будь их хоть целые вагоны. К тем, что у меня есть, я уже привык.