Глава вторая
На сахарной плантации

Белый раб поднимался с восходом солнца, заводил вверенный ему колёсник и крутил баранку до позднего вечера. С получасовыми перерывами на завтрак и обед. Ужинал он по окончании трудового дня, уже после того как солнце скрывалось за горами, возвышавшимися далеко на западе, где, кажется, до бесконечности простирался африканский континент.

Для ночного сна ему было выделено место в лачужке, на матрасе, набитом сорговой соломой, в компании трёх тощих, мало на что способных молчаливых стариков, почти полностью выработавших свой жизненный ресурс.

Кормили Марка неплохо; еда была вкусная и разнообразная, грех было жаловаться; сам он был ещё сравнительно молод, и потому сил у него в общем-то хватало. Но к вечеру усталость всё равно проявлялась в определённой степени. Не столько от самой работы, сколько из-за жары, нередко даже в тени достигавшей сорока градусов.

Барре похлопывал его по плечу и на довольно хорошем английском говорил, что тот очень полезный работник, можно сказать, настоящая находка для местного аграрного производства. Поэтому важно, чтобы он и впредь оставался выносливым и здоровым и приносил всё возрастающий доход Хуссену Кадушу, здешнему вождю и владельцу сахарной плантации и других окрестных сельхозугодий.

Так, в трудах, проходили дни за днями. Каждый из них Марк Вонурт считал и пересчитывал по многу раз, лелея надежду, что вот скоро, может, завтра или уже сегодня, ещё до конца рабочего времени, его друг и товарищ Георгий Жалмаев с помощью своего могущественного богатого отца соберёт необходимую денежную сумму и выкупит его.

И тогда он вернётся в Москву, к себе домой, и заживёт прежней вольной жизнью, которая казалась ему теперь особенно чудесной и необыкновенно счастливой, почти что райской. Тем более что она протекала среди друзей и знакомых, обаятельных, образованных и культурных.

Но миновал месяц, за ним другой, третий, а никаких вестей о готовящемся освобождении не приходило.

Раз пять, может, даже шесть Марк ненадолго задумывался о своём отце Глебе Захаровиче Вонурте, и тогда он говорил себе: «Ну что может сделать для моего освобождения не способный ни к чему толковому семидесятишестилетний седовласый старик с ослабленным зрением, не могущий шагу ступить без очков! Ничего не может, абсолютно ничего».

При этом в душе белого раба возникало раздражение, досада против родителя, влачившего полунищенское существование на крохотную пенсию, обходиться которой ему в какой-то мере помогали овощи и ягоды, получаемые на приусадебном земельном участке размером в несколько соток.

«С высшим образованием родимый батюшка, – с горечью восклицал Марк, – и ничего не добился в жизни! Ноль без палочки, а не человек. Что он может дать за меня? Ничего! Нет у него ни гроша. Горе, не родитель! А поучал, бывало, как нужно жить, как мух ноздрями ловить. Э-хе-хе, вот не повезло с батянечком».

Перед глазами рисовалась неряшливая старческая фигура в замызганной куртке с махрившимися обшлагами, и он морщился и мычал, словно от зубной боли. Отцу даже на простенькую одежду денег не хватало, какой уж тут может быть выкуп.

При этих думах глухая неприязнь к предку, всегда тлевшая в глубине души Марка, перерастала в нестерпимую ненависть. От неё начинало болеть за грудиной, занимало дыхание, и тогда он усилием воли переключался на что-нибудь другое, не имеющее отношение к этому пустому, никчёмному человеку, психологически и во многих других отношениях совершенно чужому.

Особенно неприятное, тягостное чувство, непонятное ему самому, вызывало у него пребывание с отцом среди других людей – в каком-нибудь магазине, например, наполненном покупателями, или в автобусе с пассажирами. В таких случаях Марк максимально дистанцировался от родителя и даже поворачивался к нему спиной, тем самым показывая окружающим свою непричастность к этой «старой калоше». Он понимал, что отец видит его отчуждённость, но не хватало мочи преодолеть себя.

Совсем другое дело – Виталий Иванович Жалмаев, отец Георгия. Вот кто личность! Титан! Сравнивать даже нельзя с «дорогим Глебом Захаровичем». Когда-то едва ли не с нуля взялся за бизнес – с махонького денежного приданого любимой жены Марии Даниловны, – и гляди, прошли годы, и такими богатствами овладел! Одних только предприятий по выпуску продовольствия сколько! Плюс трикотажные фабрики! Действительно, целую промышленную империю создал. А ещё у него… Сразу не перечислить всё. Как результат – многие миллиарды на счетах. И наличности, можно сказать, горы. И разных драгоценных камней бессчётно.

Обо всём этом материальном изобилии однажды во время выпивки по секрету упомянул не кто-нибудь, а сам Георгий, который, как наследник, был в курсе отцовских накоплений.

Спустя несколько дней за умелую спорую работу на тракторе Марку Вонурту предоставили отдельную комнату в строении барачного типа, в котором проживал разный народ, трудившийся в обширных владениях плантатора Хуссена Кадуша. Это были и вольнонаёмные, и люди, тем или иным случаем попавшие в рабскую зависимость – те же заёмщики например, не сумевшие выплатить долги, и невольники, проданные вождю участниками военных походов на территории, оказавшимися как бы бесхозными.

– Смотрю, даже никакой охраны нет, – сказал как-то русский пленник управляющему, своему непосредственному начальнику; сначала он разговаривал с ним только на инглиш, а по истечении времени – всё с большим добавлением сомалийских слов, которые старался усвоить.

– А зачем охрана? – весело смеясь, ответил Барре. – Чтобы не сбежал кто-нибудь, для этого, ага? Но бегство очень быстро закончится, причём самым плачевным образом. Возьмём, к примеру, тебя! – управляющий опять рассмеялся, показав белые ровные зубы. – Долго ли ты проживёшь, если дашь дёру? Как думаешь?

В ответ Марк сделал недоумённую мину и развёл руками.

– Так вот, – продолжил управляющий, улыбаясь во всю ширь лица, – всего лишь несколько часов проживёшь, может быть, сутки, если повезёт; самое большее – двое суток. Тебя или львы сожрут, или гиены. Или ужалит чёрная мамба. Это такая страшная змея, которой даже местные боятся, – и ты опять-таки умрёшь, причём в страшных мучениях, отчётливо понимая, что всё, тебе приходят кранты, что ты подыхаешь и никто и ничто уже не спасёт тебя.

Барре глубоко вздохнул и отрицательно покачал головой.

– Даже не думай о побеге, – уже серьёзно сказал он. – Я не вру об опасностях. В случае с гиенами от тебя даже костей не останется. Это такие ужасные твари! Они кушают свою жертву полностью, разгрызая её кости мощными челюстями. После от существ, на которых они напали, говорю, мокрого места нельзя отыскать. Не считая испражнений самих этих мерзких хищников.

Управляющий сморщил лицо и с отвращением сплюнул.

– Обрати внимание, Маркус: ночью никто не выходит из Техель-Юкубе в одиночку и невооружённым, потому как все знают, чем такая дурь может закончиться; такие случаи прежде бывали – человек словно испарялся. Даже из жилища небезопасно выйти в тёмное время суток. От одного мена, устроившего ночную «прогулку», мне об этом рассказывали, только две пуговки со штанов остались.

Барре прошёлся взглядом по белому рабу, чтобы понять, какое впечатление на него оказало разъяснение о гибельных результатах побега, и добавил:

– И куда ты пойдёшь? Даже если тебя не растерзают дикие звери, ты или умрёшь с голоду, или опять станешь чьим-нибудь пленником и, уверен, окажешься в гораздо худших условиях. У нас же ты на полном содержании, ни в чём не нуждаешься. Прошлой ночью был сильный дождь, но на тебя не попало ни капли воды, потому как ты спал под хорошо устроенной кровлей.

– Спасибо за доброе отношение, господин Барре! – сказал Марк.

– Гм, господин! – произнёс Барре, усмехаясь и доброжелательно глядя на пленника. – Перестань так меня величать. Мы с тобой, можно сказать, друзья, потому будем относиться друг к другу соответственно. И ещё. Оставь сомалийские слова – дались они тебе! Давай разговаривать только на английском. А то, боюсь, позабуду этот язык. Кроме тебя в этой глуши мало кто ещё знает инглиш в достаточном объёме, мне же надо упражняться на нём – для всякого случая, вдруг пригодится. Думаешь, меня самого устраивает пребывание здесь, на этой плантации, хоть и начальником? Нет, отнюдь нет – я тоже своего рода пленник, что меня и гнетёт больше всего и о чём я постоянно думаю.

Однажды Вонурт, прибыв с грузом тростника на территорию сахарного завода, увидел, что линии переработки сырья стоят. На вопрос, в чём дело, ему сказали, что произошла какая-то серьёзная поломка. Что, дескать, завод старый и время от времени такое случается. И что теперь надо ждать, когда отремонтируют оборудование.

В этот момент его увидел Барре.

– Ты говорил, что до плена, в своей стране, был инженером на разных фабриках, продовольственных и других, – сказал он, подойдя к нему. – А ну-ка посмотри, что там случилось, может, тебе удастся наладить.

Вонурт посмотрел. И наладил. Быстро, едва ли не в два счёта. Рабочие, которые наблюдали за его действиями с заводскими агрегатами, только дивились, как ловко, сноровисто он всё делает.

В тот же день его сняли с трактора и назначили главным механиком, то есть специалистом, отвечающим за эксплуатацию механического оборудования. Причём не только на сахарном заводе, но и на всех других предприятиях, которыми владел вождь и плантатор Хуссен Кадуш.

Довольно скоро технические неисправности сошли почти на нет, в несколько раз сократились простои производства, уменьшились потери сырья и, как следствие, возросла выработка конечной продукции.

В знак признания заслуг новому механику выделили отдельное, довольно уютное, сложенное из камня жилище в деревне Техель-Юкубе, являвшейся как бы «столицей» этой зоны человеческого обитания. Его обеспечили ещё более вкусным и разнообразным питанием. И даже стали выдавать небольшие деньги, кои можно было бы назвать зарплатой. На личные расходы. Для покупки зубной пасты, например, или хорошего туалетного мыла – духового, как называли его здесь, – или приятно пахнувшего дезодоранта.

Деньги, сомалийские шиллинги, он тратил в местном продовольственном техель-юкубском магазине, в котором были хозяйственный и галантерейный отделы и имелись товары для гигиены тела.

В деревне были и одноэтажные каменные дома, больше напоминавшие сараи, и страшные халабуды, стены и крыши которых были устроены из жердяного каркаса, обтянутого кусками разного тряпья, каким-то чудом державшимися на нём.

Население деревни было почти всё неграмотно, и фасад с боковыми стенами «продовольственного универмага» от низа до верха были размалёваны яркими красочными изображениями товаров, чтобы покупатели знали, что здесь продают.

– Наверное, тебе нужна женщина, – сказал управляющий Марку спустя некоторое время после назначения того главным механиком.

– А что, можно и женщину? – проговорил изрядно удивлённый белый невольник, думая, что ослышался.

– Можно. И, утверждаю, нужно. Для душевного равновесия. И нормализации физиологических процессов. Чтобы тебе хорошо, с настроением жилось и работалось.

Вечером Барре привёл к домику Вонурта четырёх симпатичных чернокожих дамочек возрастом от девятнадцати до двадцати пяти лет.

– Марк, выходи! – крикнул он.

Специалист по обслуживанию механического оборудования показался в дверях. Подошёл к ним.

– Выбирай любую, – сказал управляющий, обводя рукой женщин, построенных в ряд. – Какая больше понравится. Но только одну. Если больше, то между ними непременно начнётся нескончаемая грызня. Тогда это будет не жизнь, а кошмар, и ты пожалеешь о своей загребущности.

У Вонурта дух захватило при виде прелестного ряда, поставленного перед ним. Глаза заскользили по женским бёдрам и грудям. Сердце его забилось так, как никогда ещё не бывало. От долгого воздержания, скорее всего.