Государь Александр везет на кресле с колесиками бывшую жену Наполеона Жозефину Богарне. Та в совершенно растрепанных чувствах и весьма картинно сопливится.

Жозефина (со всхлипом): Ах, представьте, сударь мой, сие сенная болезнь! Почти такая же, как у вашей маменьки. Что-то каждую весну так цветет, что я аж дышать не могу! Скажите, друг мой, зачем вы меня вывезли в сад? Неужто нельзя было поговорить в моем доме – на людях?

Александр (вкрадчиво): Дорогая, на свете есть вещи, о которых нашим слугам знать вовсе не надобно… Особенно про нашу царскую жизнь!

Жозефина (сразу пугаясь): Ах, вот вы о чем… Но, клянусь, это не моя тайна. Я про насилие над Шарлоттой Французскою и мальчиком услыхала буквально на днях. Но это совершил Робеспьер, я о подробностях ни сном ни духом…

Александр (задумчиво): А что, у Робеспьера был сын? Это мысль! Нам как раз нужен якобинский… (чуть помявшись) почти король, ну, в общем, наследник Конвента, именем которого мы смогли бы отменить грядущую реституцию…

Жозефина (явно нервничая и сконфуженно): Боюсь, младенчика удавили прямо на руках его матери. Именно тогда Шарлотта Французская умом и тронулась. Но то были не мы, а термидорианцы какие-то!

Александр (сразочарованием в голосе): Удавили? Как жаль. Из этого могла бы выйти неплохая интрига. Голова мальчика могла много стоить… Впрочем, я хотел вас спросить не о том…

Жозефина (оживляясь): Кстати, если вам нужен мальчик, так у меня для вас другой есть. Сын казненного Людовика Шестнадцатого – Людовик Семнадцатый! Представьте, а вот он не погиб!

Александр (с удивлением): В самом деле? И как же ему удалось спастись из узилища?

Жозефина (с игривостью): А вы не поняли? Именно ради спасения малолетнего Людовика его старшая сестра Шарлотта и решилась этому кровавому Робеспьеру во всем соответствовать! А он в те дни был во Франции – царь и Бог! Мальчишку легко подменили в камере. (Долго ждет, пока Александр думает над ее словами, но затем не выдерживает:) А о чем вы хотели поговорить?

Александр (небрежно): А?! Да нет, пустое… Герцог Баденский от своей жены, вашей дочери Стефании Богарне, вдруг узнал, что вы, пока жили в Трианоне, сыскали там знаменитые подвески Марии-Антуанетты, но потом снова их спрятали. Моя жена услыхала и захотела на столь изумительные подвески хотя бы одним глазком посмотреть…

Жозефина (с возмущением): Стефания что-то сболтнула этому высокомерному долдону? Да нет, какая-то ерунда! В глаза я этих подвесок не видела!

Александр (вскипая): Не забывайтесь! Помните, кто я и кто вы! Если будете упорствовать – на дыбе все расскажете! Вам понятно?

Жозефина (показывая язык): Да пошел ты!

Александр (резко отталкивая от себя кресло-каталку Жозефины): Даю на размышление три дня! А после – или вы мне отдаете подвески, или же – дыба!

Жозефина (с вызовом): Ути-пути, какой мы страшный!

Государь в ярости поворачивается и почти выбегает из садика. Жозефина вскакивает из своего кресла и бежит в дом. Там ее встречают перепуганные слуги.

Жозефина: Жюль, Гастон, готовьте мне ванну! Ах, как же хочу я помыться после разговора с подобным ничтожеством!

Служанка Марселина (с ужасом): Он что, вас трогал?

Жозефина (со слезами на глазах): Обещал меня мучить на дыбе, ежели я не исполню все его требования! А я не могу!

3б

Павильон. Весна. Утро. Париж.

Тюильри. Покои Александра

Дверь в спальню Александра с треском распахивается. На пороге спальни стоит белая как мел Государыня Елизавета, которая дрожащими губами еле слышно бормочет.

Елизавета: Алекс, сделай же что-нибудь! Ты меня обязан спасти!

Александр ( с неудовольствием, потягиваясь в кровати): Душа моя, на тебе лица нет. Кто тебя так напугал?

Елизавета (хрипло и в совершеннейшем ужасе): Ты же сказал мне, что Жозефина через три дня все расскажет. И вот я ни свет ни заря приезжаю к ней в Мальмезон и начинаю искать. А вокруг тихотихо, все как будто вымерло… Я захожу в спальню, а она там и… холодная… А я как раз перед этим разгребла все ее ящики… А тут еще слуги… Я испугалась, закричала и убежала… Сделай же что-нибудь!

Александр (небрежно): Совершенная ерунда. Пусть туда поедет Санглен. Он у нас дока по всему щекотливому… Кому заткнет рот, кого припугнет, вот все и сладится. Думаю, дело не стоит и выеденного яйца!

4б

Павильон. Весна. Вечер. Париж.

Тюильри. Столовая

В залу, где царственная чета ужинает, вихрем врывается князь Голицын. Он с испугом оглядывается и бормочет.

Голицын: Вот вы здесь кушаете, а в Париже – волнения! Улицы все гудят! В Гранд-опера и «Франс Комик» срочно изменили репертуар. Везде ставят Шекспира – «Антония и Клеопатру»!

Александр (хмурясь): Прости, Сандро, ты себя со стороны хоть когда-нибудь слышишь?! При чем здесь Шекспир и всенародное возмущение?! Да и вообще – плевал я с горы на всех этих французишек! Моя армия в случае чего мигом их успокоит.

Голицын (судорожно): Ты не понимаешь, мин херц, даже в нашей армии разброд и шатания. По твоей милости императрица Жозефина с собою покончила! Приняла яд, так как ей вроде гадюку нашли, но та кусаться отказывалась. Париж не Египет, и гадюки тут не такие кусачие!

Елизавета (невинным тоном): Не поняла… Она что, умом тронулась от национального поражения?

Голицын (не обращая на Елизавету внимания): Прости уж, мин херц, меня в Мальмезон ты с собою не брал, так что я знаю все лишь со слов ее слуг. А они говорят, что ты дал Жозефине лишь три дня подготовиться. Ну, там, чтоб подмыться, а после, мол, на сеновал или же в будуар, я не в курсе. А коли откажется – посулил ей дыбу и пытки. Так Жозефина всех слуг собрала, сказала, что лучше смерть, чем твоя постель, – ну и все.

Александр (растерянно): Погоди, Сандро, ты мне какие-то сказки рассказываешь… Делать мне нечего… Я и не думал требовать от старушки женских прелестей!

Голицын (пожимая плечами): Ну, не знаю, мин херц! Ты с таким хитрым видом от нас уезжал. Все говорил, что там прекрасные парники и клубника уже с марта растет, вот ты и отправился к Жозефине – полакомиться. Насчет клубнички. У нас весьма однозначно все тебя поняли. А «отправиться по клубничку» с твоей легкой руки стало уже крылатою фразой.

Александр (с легким отчаянием): Да как ты не понимаешь, Сандро! Дело было секретное и государственной важности! Видишь ли…

Елизавета (с вызовом): Брат мой, герцог Баденский, с неделю назад проболтался, что невестка моя Стефания Богарне как-то сказывала, что мать ее Жозефина отыскала-таки в секретном отделении в каком-то шкафу Трианона знаменитое колье Марии-Антуанетты, с кражи которого и началась вся Французская революция. А потом она его снова спрятала, а забрать из тайника не успела, ибо Бонапарт с ней развелся стремительно и ее сразу в Мальмезон выселили. Я от этой вести спать не могла. Перерыла вверх дном Трианон, где вроде бы колье было спрятано, и Тюильри, откуда Жозефину силою выселили. Ни следа!

Голицын (озаряясь понимающею улыбкой): А когда вы ничего не нашли, ты, стало быть, мин херц, принял весь удар на себя! Так вот зачем ты в Мальмезон-то отправился!

Александр (с облегчением): Ну конечно! Я, собственно, и дал Жозефине три дня на то, чтобы она нам отдала сворованное Марией-Антуанеттой колье!

Голицын (начиная невольно посмеиваться): А чтобы комар носа не подточил, вы с нею делали вид, что говорите исключительно про пылкие чувства, в общем – лямур и тужур…

Александр (задумчиво): Разве? Ну… Может быть… (Явно смущаясь присутствием жены:) Я, право слово, не хотел выглядеть как скупщик краденого, так что, возможно, на словах перед слугами я и представлялся чуть более пылким, чем следовало. (Поворачиваясь к Государыне:) Однако поверь мне, мой свет, ничего скабрезного…

Елизавета (с претензией): Ну как же, душа моя… Ты везде любишь распустить слух, какой ты у меня в постели гигант да герой… Эх ты… Голицын (сухо): Прости, мин херц, но от великой любви дамы не травят себя и не вешаются. Боюсь, что картина в глазах всего мира выглядит весьма неприглядною. Теперь-то ты понимаешь, почему все в Париже и Лондоне срочно кинулись посмотреть трагедию про то, как траванула себя Клеопатра…

Александр (жалобно): Ну и пусть! Я же ведь ни при чем!

5б

Павильон. Весна. День. Париж.

Мальмезон. Комнаты Жозефины

В опустелом доме Жозефины гулко и мрачно. За стеной кто-то плачет. По спальне покойной бродят Чернышев и Дмитрий Голицын и все там осматривают. Рядом с ними заплаканные слуги Жозефины – Гастон с Марселиной. Голицын их терпеливо расспрашивает.

Дмитрий Голицын: Итак, вы сами, своими глазами, не видели, как ваша госпожа приняла яд?

Гастон (угрюмо): А вы, ежели что, небось собрали бы толпу поглядеть, как себя травите? Любое животное уползает помирать в потайной уголок! Никто не убивает себя на людях!

Чернышев (разглядывая корзинку с гадюками): Позвольте, но ведь змей она прикладывала к своей груди при свидетелях?

Марселина (рыдая взахлеб): Все так… Ы-ы-ы! При нас!

Чернышев ( с интересом): Однако изумительные существа… Димон, подь сюды! (Показывает змею.) Узнаешь?

Дмитрий Голицын (с отвращением): Этих гадов терпеть ненавижу! Все, что знал по Сорбонне, – давно уж забыл. Помню только, что на спине у них должен быть особый рисунок. «Каинова печать». Без нее змея будет неядовитая.

Чернышев (задумчиво): И я, друг, об этом. Видишь ли, не знаю, какие тут змеи, но, на мой взгляд, это – ужик. Мы таких на Москве-реке когда-то ловили. У него щечки желтые. (Оборачивается к слугам:) А что, покойница именно этой змее давала себя укусить?

Гастон (утираясь и чуть спокойнее): Нет, монсеньор, на этой она тренировалась. К груди сперва безвредных, как бы в шутку, прикладывала. Марселина испугалась сперва, а я сразу понял, что это лишь уж…

Дмитрий Голицын (сраздражением): То есть на людях покойница давала по себе ползать лишь безвредным змеям?!

Марселина (чуть всхлипывая): Она говорила, что должна поначалу привыкнуть. Ибо дюже они холодные и противные… Но потом там была и гадюка!

Чернышев (требовательно): Где? Покажите!

Гастон (кивая в сторону корзинки): Да вместе с прочими. Во втором отделении.

Чернышев (с осторожностью еще раз заглядывая в корзинку): Димон, погляди. Тут еще одна. И впрямь – «каинова печать» по спине, все как в книжках. Только какая-то она больно квелая…

Дмитрий Голицын (тоже склоняясь над корзинкой рядом с товарищем): А скажу тебе почему! Приглядись, у нее зубов нет. Все ядовитые зубы у этой чертовки кем-то повыдерганы. Не мудрено, что она тут лежит и скучает!

Чернышев (морща лоб): И что же это у нас получается? На людях покойница разыгрывала трагедию, показывала всем, как по ней змеи ползают, но при этом змеи эти были безвредные совершенно ужи иль гадюки, которые никого укусить не могли. Занятно?

Дмитрий Голицын (задумчиво): Тут только что сказали точную истину: коль решится человек руки на себя наложить, так делает он это в тиши, чтоб никто не смог отвратить его от задуманного.

Чернышев (с восторгом): В самую точку! Помнится, в бытность мою заместителем Витька Кочубея случилась у нас подобная мерехлюндия. Некий удод целый год домашних своих собирал и грозил, что вот-вот сведет у них на глазах счеты с жизнью. И пару раз даже вроде совсем было… Но то бритва у него оказывалось тупой, то слуги из петли его вовремя вынимали. И все его жалели и от смерти злой отговаривали. Но жене этого хмыря однажды надоело, она и траванула его. Все облегченно вздохнули – мол, наконец-то отмучился. А чертовка сия поперлась в церкву и все там попику выложила – мол, сними с души грех. А батюшка-то был не дурак, да и уговорил отравительницу сдаться самому Виктор Павловичу. Большой скандал тогда вышел…

Дмитрий Голицын ( с интересом): То есть ты думаешь, что ежели человек на людях на себя примеряет роль Клеопатры, то в реальности о грядущей смерти он и не думает?!

Чернышев (сухо): Уверен, что нам с тобою, Димон, надобно сыскать того, кто этими спектаклями на людях покойницы Жозефины не постеснялся воспользоваться. А кому интересно на нашего царя возвести на ровном месте напраслину?

6б

Павильон. Весна. Ночь. Париж.

Пале-Рояль. Курительная

Огромная толпа офицеров собралась вокруг князя Дмитрия Голицына и с интересом слушает его рассказ о давешнем посещении театра.

Дмитрий Голицын: И вот представьте, господа: актер, игравший Августа, тогда Клеопатре и говорит: «Сударыня, извольте мне отсосать, иначе тиски, петля и дыба!»

Денис Давыдов (с восторгом в голосе): Что, неужто так и сказал? Да у них тут свобода! Меня за меньшее из кавалергардов выперли!

Ермолов (с громогласным гоготом): А как же! Демократия! Гласность! Ты спасибо скажи, что речь пошла про Цезаря Августа, а то ведь его меньшой брат приказал бы ягодицы раздвигать да зажмуриться!

Денис Давыдов ( с интересом): Да зачем же зажмуриться? Мне чтоб понять… Для личностного развития…

Чернышев (покровительственно посмеиваясь): Мал ишшо, чтоб тебе такое рассказывать… Другим тоном:) Одного не пойму: зачем грозить даме дыбой и пыткой, ежели все мамзели вокруг и так на все буквально согласные.

Ермолов (с хохотом): Иваныч, друг мой, ты когда на себя в зеркалото смотрел? Ясен перец, тебе любая готова все на свете отдать, да еще будет приплачивать! А теперь представь себе нашу бледную немочь! Уловил? Тут без дыбы и плетки даже ледовитую парижанку заманить не получится!

Денис Давыдов ( с хихиканьем): Ледовитые парижанки?! Мамзели? А из этого можно сделать новый романс…

Дмитрий Голицын (устало): Однако, господа, на мой вкус, что-то и где-то протухло, коль побежденные смеют так злословить за спиной победителей… Наш Христофорыч подобного не позволил бы…

Чернышев (кивая в ответ): Соглашусь. Но каким же надо быть чудаком, чтобы нашу всеобщую победу взять и походя – буквально изгадить?!

Дмитрий Голицын (жестом отзывая Чернышева чуть в сторону и тому на ухо вполголоса): Послушай-ка, мон Шура… В свое время мне довелось брать Бастилию… И в те дни я считал, что все мы делаем правильно. Ибо этот козел наверху и его коза всех достали. Однако же… Помнится, ты мне сказывал, что вы с Полиной ходили к некой девице Ленорман…

Чернышев ( с понимающим смещком): К Маньке, что ль? (Начиная посмеиваться:) Без устали безумная девица вещала – вижу Бонапарта павшим в прах… А тот злился и сажал ее в дурку на цепь. Помню! И что?

Дмитрий Голицын (с осторожностью): Видишь ли… Будущее мне кажется неопределенным и темным. Раз эта безумица не побоялась самому Бонапарту страсти предсказывать, может, и мне она…

Чернышев (с видимым удивлением): А ты и впрямь веришь во все эти глупости?! Что же – отведу! Дамочка и впрямь занимательна!

7б

Павильон. Весна. Утро. Париж.

Тюильри. Столовая

Царская чета садится завтракать. С ними за столом вездесущий князь Александр Голицын. Место напротив Голицына пусто. Он будто невзначай спрашивает.

Голицын: А что, герцог Карл еще в постели? Кто рано встает, тому Бог подает…

Александр (небрежно): Думаю, он опять всю ночь играл в карты.

Голицын (с ядом): Позволь узнать, на какие шиши? Баден был разбит много раз и, следовательно, разграблен. Да и доходов от транзитной торговли последние года два у него уж нет…

Елизавета ( с обидой): Это еще почему? Нам в Бадене за транзит денежка завсегда капает.

Голицын (с хитринкой): И какой, по-вашему, нынче год на дворе? Тысяча восемьсот четырнадцатый от Рождества Христова. Два года назад братец ваш вывел армию Бадена супротив русских, и мы его пощипали. Говорят, уж по осени баденцы настолько обеднели, что не сумели оплатить проход на тот берег Березины через порядки Чичагова… Однако у брата вашего, кажись, денег куры не клюют. Проигрывает их, да на парижских дам полусвета тратит без счета.

Елизавета (с сердцем): Все бы вам, Александр Николаевич, на нашу семью возводить пустую напраслину…

Александр (строгим тоном): Сандро, уймись! Не к месту сей разговор, да и не ко времени!

У дверей в столовую какое-то движение. В дверях появляется дальний родственник, младший кузен князя Александра – князь Дмитрий Голицын, нынче важный чин в контрразведке. Он явно подает какие-то знаки своему родственнику. Государь делает разрешительный жест.

Александр: Это ко мне! Я велел разобрать дело со смертью Жозефины со всем тщанием. Европа должна нынче знать, что я к смерти ее не причастен никаким образом! (Громко:) Входите, князь!

Дмитрий Голицын (деревянным шагом заходя в столовую и странно косясь на царицу): Ваше Величество… Весьма серьезное дело…

Александр (небрежным тоном): Я внимательно слушаю. Вы смогли меня оправдать?

Дмитрий Голицын ( с явным облегчением): С этим все хорошо. Доказано, что к смерти Жозефины вы не имели касательства.

Александр (в свою очередь с облегчением): Славно! Делает жест, разрешающий контрразведчику удалиться.) Вы свободны! (Замечает, что молодой князь Голицын с места не движется, и обеспокоенно спрашивает:) А в чем проблема?

Дмитрий Голицын (делая странные жесты): Тут… Обнаружились письма к Жозефине от ее дочки Стефании. Герцогини Баденской…

В столовой повисает напряженное молчание. Затем старший князь Голицын с лукавым видом спрашивает.

Голицын: И что же там, в этих письмах?

Дмитрий Голицын (ледяным голосом): Герцогиня Стефания пишет матери, что муж ее, герцог Карл Баденский, весьма опасается своего устранения от русского двора кознями зловредного, по его словам, князя Александра Голицына…

Голицын (сокрушенным голосом): Поклеп и навет!

Дмитрий Голицын (продолжая, будто не заметив ремарки старшего кузена): Карл Баденский просил у жены совета и помощи в том, как бы ему в военном деле прославиться и таким образом очернить в глазах царя князя Голицына…

Голицын (с чувством): Вот мерзота!

Дмитрий Голицын (доставая очередную бумагу из папки): В другом письме герцогиня Стефания пишет матери, что боевые успехи Карла Баденского стали затмевать успехи прочих всех русских армий, однако точные планы союзного командования мужу ее пока недоступны. Просит дать ему еще неделю-другую, прежде чем он все для ее отчима выяснит.

Александр (шокированно): То есть как это?! Ведь отчим Стефании – Наполеон! (Елизавете:) Это что же, твой брат сливал все наши планы самому Бонапарту?!

Елизавета (зеленея лицом): Алекс, клянусь, это не то, что ты думаешь!

Дмитрий Голицын (продолжает, не обращая на перепалку внимания): В третьем письме герцогиня Стефания своей матери пишет, что мужа ее русские начали подозревать, ибо четырехкратная победа французов при Шампобере, Монмирале, Шато-Тьерри и Вошане вызывает вопросы необычайной осведомленностью французов по поводу всех планов пруссаков и русских. По словам Стефании, Барклай начал следствие и поэтому Карл Баденский просит срочно разбить его армию… Вернее, герцог Баденский хочет подставить под удар вюртембержцев, чтобы русские на него больше не думали…

Александр (потрясенно): Не может быть!

Дмитрий Голицын (сухо):