Глава Шестая. Кот–Баюн, Птица Дребездун

и архив травницы Ратиши, перебравшей грибов

Следующий день Иван решил посвятить поискам записей о пациентах травницы Ратиши, так неаккуратно перебравшей с грибами после визита столичных гостей. Явись, который по своему статусу был крепко привязан к дому и не мог ступить за калитку, откомандировал показывать дорогу Чухлика. А впрочем, самого Чухлика Иван так и не разглядел, хотя было очень любопытно. Только успевал замечать зеленоватую тень, которая споро шуршала то в высокой траве, то по кустам сирени, то весело трындела палкой по доскам забора. Водяной черт явно был нрава лёгкого, но смущался чужака. Наконец справа скрипнула неприметная, почти слившаяся с буйной зеленью калитка.

– Здесь? – уточнил Иван, не пойми у кого. Калитка распахнулась, и что-то прыснуло в траве, удаляясь. – Ла-а-адно…

Иван осторожно прошёл во двор, гадая, не шандарахнет ли его каким-нибудь лихим защитным заговором как чужака, пришедшего без приглашения. Но всё было тихо. И это напрягало. Кем бы ни являлась Ратиша, какую-никакую защиту на избу наложить должна была, особенно есть учесть, что всяких настоек и травок у неё, поди, имелось на все случаи жизни. Хотя могло быть и такое, что защиту давно взломали. Чем больше Иван оглядывался по сторонам, тем больше убеждался, что до него здесь уже побывали. Это стало понятно, едва Иван прошёл в избу: полки были перекошены, сундук с откидной крышкой зиял пустым нутром, створки буфета распахнуты. Кроме того, в воздухе витал незнакомый сладковатый запах.

– Грибочки, видать, искали… – пробормотал себе под нос Иван. – Ну или другое что-то торкучее. Везде одно и то же. Надеюсь, картотека всё же была.

Он пристальнее присмотрелся к бардаку и принялся за дело. Начать решил от двери, чтобы ненароком ничего не пропустить. Двигался медленно, строго по периметру избы, оглядывая и ощупывая всё, что попадалось на пути. А тут, несмотря на общий разгром, чего только не было: и какие-то веники из сухих трав, свисающие с притолоки, и чучела птиц, от которых Иван зябко ежился, и пузатые пыльные склянки со странным содержимым, и…

– Ну привет! – ласково поздоровался Иван с простым деревянным коробом, стоящим под окном. Сел на корточки, откинул крышку и провёл ногтем по корешкам маленьких книжечек. Выдернул одну и, поднеся к свету, попытался разобрать чужой убористый почерк. Он был так поглощён своим занятием, что не сразу почувствовал, как по спине неприятно прошлось сквознячком.

Иван повёл лопатками и невольно оглянулся. Рядом никого не было. Он дернул головой, отгоняя наваждение, и вернулся к заветной картотеке. Судя по размерам короба, тут были записи обо всех жителях деревни. Какой бы рассеянной ни слыла травница Ратиша и какие бы бесы её не водили перед скоропостижной кончиной, записи она вела аккуратно. Однако читать их здесь не было смысла. Уж больно неуютным казалось место, да и ноги от сидения на корточках порядком затекли. Иван удовлетворённо кивнул и, сложив все карточки обратно в короб, накрыл его крышкой.

– Есть с чем работать, – буркнул он себе под нос.

Встал на ноги, подхватил тяжёлый короб под мышку, повернулся и вздрогнул: из темного угла прямо на него не мигая смотрели два огромных фосфоресцирующих глаза.

Иван почувствовал, как ледяные иголки ужаса пунктиром прошлись по позвоночнику вниз. Даже слова не сразу отыскались. Тем более что и глаза, уставившиеся на него, тоже не торопились вступать в беседу. Их владелец явно занял наблюдательную позицию. Вскоре первый стыдный для такого большого мужика испуг прошёл и уступил место раздражению за то, что оказался не готов к неожиданностям, и обмер как девица.

– Выходи-ка, давай, – проворчал Иван, вглядываясь в мрачный угол, где абсолютно ничего не менялось. Только темнота продолжала пялиться на него своими огромными зелёными гляделками, прорезанными вертикально узким адовым зрачком. Однако, заслышав голос Ивана, тьма замешкалась, мигнула и в раздумьях завозилась. Потом фыркнула и сделала шаг вперёд. Угольно-черная, лохматая и бесформенная. Чёткими и ясными в ней были только глаза. Иван молча рассматривал новоявленного навня, постепенно складывающегося из клубов тьмы. Наконец тело сформировалось и обрело силуэт огромного кота, который невозмутимо уселся по центру избы в позу копилки: аккуратно подобрав под себя лапоньки и обвив туловище хвостом.

– Пылища там… – вступил в диалог кот первым, не выдержав игры в гляделки, и махнул в сторону угла лапой.

– Ты кот, что ли? – не стал поддерживать великосветскую беседу Иван, ещё помня свой недавний провал. Видано ли дело, кота пугаться. Пусть даже такого огромного.

– Кот, – не стал отрицать очевидное кот и поставил уши топориком. На ушах красовались залихватски закрученные кисточки, на манер того, как иные модники завивают себе тонкие усики бриолином. Было понятно, что кот перед Иваном не простой. Иван почесал подбородок одной рукой, другой придерживая сползающий на пол короб с записями Ратиши. Кот проследил за его вознёй взглядом и вдруг без всякого предупреждения зевнул. Причём сделал это так сладко и широко, что его острые уши на мгновение сошлись на макушке, а розовая пасть с тонким и на вид очень шершавым языком целую минуту была на виду у Ивана. Иван посмотрел на этот язык и рефлекторно зевнул сам. Видимо, сказался тот самый странный эффект, из-за которого все вокруг зевающего рано или поздно начинают делать то же самое. После пережитого волнения пудовой гирей навалилась усталость, а тяжёлый короб сам собой стал выскальзывать из ослабевших рук. Иван стряхнул с себя сонливость, поставил короб у правой ноги и продолжил дознание.

– Имя у тебя есть, кот? – спросил он строго.

– Есть имя, – с готовностью откликнулся кот. – Кот-Бахарь – я.

– Баюн, значит, по–нашему, – усмехнулся Иван, думая, что теперь понятно, почему домовая печать на избе взломана. Баюны могли не только в чужие дома входить, они и в мир Нижней Нави мотались без особых последствий. Кот прищурил глаза и снова широко и хлебосольно зевнул. Иван тут же почувствовал, как напрягаются скулы и рот сам собой открывается в зевке. Пытался сдержаться, но ничего не вышло. Он сдался и смачно зевнул. Глаза словно песком засыпало, и Иван по-детски потер их кулаком.

– Твоих рук дело? – догадался он, глядя на щурящегося благостно кота.

– У меня нет рук, добрый человек, – ласково мурлыкнул Кот–Баюн. Голос его был мягок и певуч.

– Ты мне зубы не заговаривай, – нахмурился Иван, но Кот–Баюн в ответ снова зевнул. – Специально меня усыпляешь?

– Если бы я хотел, чтобы ты уснул, я бы тебе долго и нудно рассказывал про таланты своих троюродных племянников, – отозвался кот. Мягко переступил с лапы на лапу и снова зевнул. Рот Ивана моментально расползся в ответ. Он крепился до последнего, но всё же зевнул, да так, что аж в ушах хрустнуло, а на глазах выступили слёзы. Встряхнул головой и уставился на кота, который вернулся в прежнюю позу и ласково наблюдал за попытками Ивана не зевать.

– Что ты тут делаешь? – не сдавался Иван, вытирая набежавшие от зевков слёзы. Больше всего на свете ему хотелось лечь прямо тут, на тёплые доски пола, и вздремнуть.

– Я тебя о том же могу спросить, – Кот глянул на коробку с записями и мигнул глазами. Иван снова зевнул. На этот раз сам, без помощи кота.

– Спать хочешь? – ещё ласковее мурлыкнул кот. – А ты ляг, поспи. Я тут покараулю, чтобы тебя никто не беспокоил.

– Да щас! – огрызнулся Иван, отчаянно рыская по избе глазами в поисках того, что помогло бы хоть чуть-чуть взбодриться и не дало бы погрузиться в сон. Кот лениво обмахнулся хвостом. Потом ещё раз и ещё… На Ивана повеяло ласковым теплом. Его словно закутали в большое мягкое одеяло. Он и сам не заметил, как опустился сначала на одно колено, потом на второе. Голова отяжелела и склонилась вниз. Иван последний раз попытался встряхнуться, но не смог пошевелить ни рукой, ни ногой. Он подгреб короб с записями к себе поближе и уютно положил на него голову, удивляясь, что тот вдруг стал мягче подушки.

– Ты спи–спи… – донеслось до него мягкое кошачье урчание.

– Так я и сплю-сплю… – отозвался Иван, подкладывая под щеку ладонь и сладко причмокивая…

Всё вокруг заволокло розоватым туманом, в котором Иван покачивался словно в материнской утробе. Он парил в невесомости, плыл куда-то всё выше и выше. Над ухом кто-то ласково мурлыкал. Иван с наслаждением растянулся на не пойми откуда взявшейся мягчайшей перине и обеими руками обнял подушку, устраиваясь поудобнее.

Однако подушка упрямо не желала оставаться на одном месте. Она медленно, но неукротимо уползала куда-то от Ивана. Он заворчал на такое безобразие и как следует обхватил беглянку руками, удерживая ту на одном месте. Непокорная подушка сдалась и замерла. Но стоило Ивану вновь погрузиться в сладчайший, тишайший сон, как неугомонная опять предприняла попытку к бегству. Иван, разозлённый тем фактом, что вечно отъезжающая подушка мешает ему спать, как следует двинул по ней кулаком, попадая в мягкое и тёплое. Где-то приглушённо мявкнуло, и подушка замерла. Иван с наслаждением снова погрузился в сон, предвкушая долгий отдых, как вдруг…

Мир вокруг взорвался и разлетелся на куски. Судя по звукам, прямо под правым ухом Ивана трезвонил огромный старомодный будильник, из тех, что способны заодно с побудкой организовать ещё и сердечный приступ. Словно в деревне объявили пожарную тревогу.

Иван вскочил на ноги, спросонья ничего не соображая, и тут же приложился лбом о притолку так, что искры из глаз посыпались. Попятился назад и наступил на что–то мягкое. Сзади раздалось яростное шипение. Словно шину проткнули ножом со всей дури. Вместе с разбудившей его какофонией, которая не прекращалась за окном, получался такой мощный звуковой эффект, что Ивану пришлось заткнуть уши руками. Он заозирался вокруг, пытаясь понять, что, собственно говоря, происходит. Ни перины, ни подушек, ни уютного одеяла не было и в помине. Зато был Кот-Баюн, который, растеряв всю ласковость и благость, упрямо тянул короб с записями Ратиши в сторону выхода, пыхтя от натуги и упираясь в пол задними лапами.

– Ах ты, бесовское отродье! – окончательно проснулся Иван. Голова была чугунной, а во рту сухо. Словно Иван всю ночь куролесил и заснул только пять минут назад. – А ну, брысь отсюда!

И, чтобы до Кота быстрее дошло, запустил в того какой-то бутылкой, нашаренной тут же среди другого мусора, что покрывал пол. Стекло брызнуло о дверной косяк тысячей сверкающих осколков. Мог, конечно, задеть Кота, но, во-первых, ничего бы сумеречной твари не было, а, во-вторых, уж больно много после всего случившегося к тому осталось вопросов.

Разбившаяся бутылка, как по мановению волшебной палочки, прекратила трезвон за окном. Словно кто-то выключил оравшую на всю округу сигнализацию. Кот фыркнул, распушил огромный хвост на манер ершика для мытья посуды и гордо завилял пушистой попой к выходу.

– Я тебя ещё найду, – пригрозил Иван, покачнулся и осел задницей обратно на пол. Перевёл взгляд на короб и вздохнул – как бы то ни было, своего он добился.

***

– Да уж! Если бы не Птица-Дребездун, остался бы ты ни с чем, – невозмутимо заметил Явись, выслушав душераздирающую историю о сморившем Ивана сне и скоропостижном пробуждении.

– Какая птица? – переспросил Иван и тут же зашипел не хуже Кота-Баюна, которому прищемили хвост, потому что именно в этот момент домовой изловчился и прижал к ссадине на лбу Ивана ватку с йодом. – Ай!

– Птица-Дребездун, – невозмутимо повторил Явись и заботливо подул Ивану на лоб. – Так-то птица бесполезная и неприятная даже. Ничего, окромя шума, от неё нет. Но тебе пригодилась.

– Я только одного не пойму, – Иван отвёл от себя руку домового и потрогал пальцем пострадавший лоб. – Зачем Баюну архив Ратиши?

– Так это как раз понятно, – Явись поискал глазами, куда деть использованную ватку, и наконец пристроил её в кармашек фартука. – Там, считай, информация по всей деревне. Кто чем болел, у кого какие зависимости… Полезные сведения, если правильно использовать. Не понятно, почему раньше не спохватились. Изба больше месяца пустует. Хотя, может, ты и навёл на мысль. Ходишь тут… расспрашиваешь. Только Баюн-то тут, считай, ни при чём.

– Как это – ни при чём, если я его своими глазами видел! – возмутился Иван.

– Сразу видно – ты не местный, – вздохнул Явись, присаживаясь на лавку. – Баюн – животное подневольное. Вся округа в крусе, что он на побегушках у кого-то из трёх богатырей.

Иван присвистнул.

– У тех самых? Так они тут где-то? В этих краях?

– У тех, у тех, – качнул головой домовой. – И в этих самых. Муромским-то наш край называется. Тут, почитай, без богатырей ничего не делается. Ни одна травинка без их разрешения не растёт. Крепко власть в кулаке держат. Не только Яровое, но и весь регион.

Иван привычным жестом поскреб подбородок, припоминая курс современной истории, где сказаниям о трёх богатырях была отведена целая глава.

– Ну так это и понятно, – кивнул он наконец. – Отцы-начинатели. Герои народные. У них подвигов на целую роту. Чудище поганое там… что ещё?

– Про чудище не скажу, – ухмыльнулся Явись. – Давно то было. Если и было…

– Что значит «если»? – нахмурился Иван, но домовой вдруг спохватился.

– Да то и значит, что некогда мне тут рассиживаться, – засуетился он. – У меня там тесто на пироги перезрело!

– Да какие пироги! – рассердился Иван. – Ты давай договаривай, раз начал!

– Какие-какие! – передразнил домовой. – С капустой. Я тебе и так тут наговорил, чего не следовало. Хочешь совет? Не лезь ты в это дело.

– Да в какое дело-то?! – завопил Иван.

– В такое дело! – разволновался домовой. – Подвиги ратные – то в книжках. А тут тебе не книжки. Илья Муромец теперича у нас – глава местной управы, Добрыня Никитич – начальник милиции, а Алёша Попович – прокурор.

Иван помолчал, но не сдался.

– Как их найти? – снова спросил он у домового, который почти скрылся за печкой.

– Будешь продолжать в том же духе – они тебя сами найдут! – сплюнул на пол Явись и, поняв, что убирать этот плевок придётся ему, махнул рукой и удалился за тряпкой.

Иван же, оставшись один, решил отложить загадки домового на потом и заняться делом. Он пристроил на стол короб с записями и принялся изучать картотеку. Бланки, заполненные аккуратным, острым почерком одними и теми же фиолетовыми чернилами, у почившей Ратиши, кажется, были заведены на всех жителей деревни. Обнаружились тут и те, с кем Иван уже успел познакомиться, но нашлись и новые имена. Иван аккуратно вынимал карточки и раскладывал их на столе, бормоча себе под нос:

– Кузнец Фёдор, хронический бронхит курильщика… Василиса Лелеевна Прекрасная, спутанное сознание… Надо же! Даже Чухлик наш есть… Так-так-так… Владимир Ясно-Солнышко. Так и записала? Что там? Печень увеличена. Ну оно и понятно. Ампутация… Дальше кто? Гавр Горыныч… ветрянка. Коклюш. Скарлатина… Ох ты ж, бедный. Интересно, есть болячки, которые ты в детстве не подсобрал?

Он выдернул ещё один корешок и бегло пробежался глазами по ровным строчкам.

– Соловей. Карим Рахметович… Перелом копчика, учиненный в результате падения с дерева… Так, это когда у нас было? Прошлым летом. Как же тебя, Соловей, угораздило? Ну-ка, ну-ка… Кто там дальше?

Но карточка Соловья была последней. Иван ещё раз перебрал всю картотеку и понял, что карточки Ольши – дочери кузнеца – нет. То ли не болела никогда и ничем, то ли жила где-то ещё, не с отцом, а теперь гостит у него. Иван почувствовал смесь облегчения и разочарования. С одной стороны, об Ольше хотелось узнать побольше. С другой – смутное ощущение неправильности от того, что информацию о ней он собирает, используя служебное положение, не отпускало.

Иван ещё раз перетасовал карточки, побарабанил по столу пальцами и отложил одну в сторону.

– Ну что ж. С тебя и начнём, Соловей-Разбойник.