Иван стер с лица улыбку и глянул повнимательнее. Лет немного, но и не девчонка. Косточка тонкая, хрупкая, как у птички. Против Ивана – что воробей перед медведем. А гонору столько, что любого в порошок сотрёт.

– Ладно, показывай, – велел Иван и сам первый прошёл в распахнутый дверной проём, заботливо прикрытый белой кисейной занавеской от случайной мошкары. Ольша открыла было рот, но невидимое людскому глазу уплотнение домовой печати, маревно качающееся над порогом, Иван прошёл без видимого затруднения. Только зыркнул на Ольшу ещё внимательнее. Домовая печать тут была не слабее той, что в его доме. А Горыныч вроде упомянул, что кузнец не навень. Хотя может и напутал чего.

– Здравствуй, отец! – громко поздоровался Иван.

Чёрт его знает, откуда появилась эта привычка – разговаривать с пациентами чуть громче, чем следовало, и чуть бодрее, чем хотелось. Наверное, этот навык сам собой лип ко всем, кто вступал на путь врачевания. А впрочем, в данном случае повышенные тона оказались оправданными.

Крепкий, кряжистый, тёмный лицом мужик стоял прямо посреди избы, вцепившись в край стола, и медленно растирал левую сторону груди. Ивана он либо не услышал, либо просто проигнорировал.

– Слышит плохо, – дохнула Ивану прямо в ухо Ольша.

У того от её шёпота рассыпалась невольная рябь мурашек по коже.

– Профессиональное. На кузне все глохнут, от грохота-то.

Иван кивнул, вспомнив про род деятельности хозяина избы.

– Звать как? – так же тихо отозвался он, внутренне недоумевая, чего они, собственно, шепчутся, если мужик и так их не слышит. Ольшой, видимо, двигало желание не смущать отца, а Иван автоматически вступил в этот молчаливый сговор.

– Фёдор, – снова шевельнулось у уха тёплое дыхание.

И снова светлую поросль у Ивана на руках вздыбило. Даже поёжился. Сам не понял – от неловкости или от удовольствия.

– Здравствуй, Фёдор! – старательно пробасил он, отгоняя от себя нежданный морок.

– Чего орёшь? – недовольно обернулся кузнец. – Чай не глухой.

– Доктор к тебе, – Ольша шагнула, но не к Фёдору, а куда-то вбок. Споро выдвинула на середину избы тяжёлый самоструганный стул и похлопала по сиденью, глядя на отца, дескать, присаживайся. Но тот только отмахнулся. Был он, видать, из породы крепких, плотно стоящих на земле мужиков, которые хворь не признают ни за какие коврижки.

– Не нужно мне, – он сердито сверкнул глазами на Ольшу из-под пегих, кустистых бровей. – Здоров я.

Но Иван уже прошёл к нему.

– Раз здоров, так мы быстро управимся, – добродушно предположил он, кладя руку на плечо Фёдору и слегка подталкивая того к стулу. Кузнец был не из мелких, но против Ивана и он как-то стушевался и поблек. Открыл рот возразить, но только скривился мучительно. Дернулся и зашелся в новом приступе свистящего кашля, невольно опускаясь на подставленный стул.

– Понятно, – пробурчал Иван, оглядываясь на Ольшу. – Ложка чистая есть?

Ольша молча рванула куда-то вглубь избы, застучала ящиками, раздражённо загремела чем-то.

– Куда всё пропадает? Вот тут же была! Любимая… мельхиоровая.

– Да мне любую, – успокоил Иван.

– Тебе-то да, – проворчала Ольша и через пару секунд вернулась, неся перед собой матово светящийся столовый прибор. – Ложка, что пропала, одна единственная от мамы осталась. Ладно… найдётся.

Иван кивнул, отобрал ложку, терпеливо переждал нескончаемый приступ кашля и потребовал у кузнеца:

– Скажи «А-а-а»!

Фёдор свирепо глянул на ложку. Грудь его ходила ходуном, на тёмном морщинистом лбу выступила испарина. Глаза после пережитого приступа слегка потускнели, словно подернулись пеплом горячие угли костра. Потом махнул устало и доверчиво, как дитя, открыл рот.

– А-а-а… – низко прохрипел он.

Иван ловко прижал ему корень языка ложкой и забубнил:

– Так, воспаление дёсен – понятное дело… Трёхея дурная совсем. За грудиной боль есть, давящая? Чувство удушья? Кашель к обеду проходит? Куришь?

Кузнец мычал с ложкой во рту.

– Курит? – обратился Иван к Ольше, наконец давая кузнецу свободу.

– Курит, – свела брови к переносице Ольша.

Она стояла, сложив руки на груди, опираясь пятой точкой на стол и задумчиво разглядывала. Только не Фёдора, а Ивана. Кузнец снова злобно сверкнул глазами из-под густых бровей и хотел что-то сказать, но вместо этого опять зашелся в новом приступе кашля.

– Так. Стетоскопа у меня с собой нет, но я и без него вижу, что курить надо бросать и бросать срочно. На вскидку у нас тут бронхит курильщика и стенокардия. После более тщательного обследования скажу точнее, – вздохнул Иван.

– Не надо мне тщательного обследования! – встрял в разговор, пришедший в себя кузнец. Он подозрительно глянул на Ольшу, потом на Ивана, и настроение его испортилось ещё больше. – И вообще, шёл бы ты отсюда, мил человек.

– Пап, ну он же хочет помочь, – встала на защиту Ивана Ольша.

– Мне и без помощи тут неплохо жилось! – всё больше расходился кузнец. – Иди подобру-поздорову!

– Я, вообще-то, по делу пришёл, – вспомнил цель своего визита Иван. – Мне бы консультацию по поводу одной вещицы получить…

– Некогда мне! – окончательно вышел из себя кузнец и неожиданно резво встал на ноги. Доковылял до двери и демонстративно распахнул занавеску.

Иван, поняв, что ему тут не рады и сегодня диалога со строптивым кузнецом не получится, пошёл на выход, кивнув на прощание Ольше. Про нож предстояло добывать информацию другим способом. Горыныч, про которого все забыли, нерешительно мялся у калитки. Иван повернулся, чтобы попрощаться, но дверь за ним с треском захлопнулась. Он пожал плечами и уже направился в сторону своего дома, как вдруг позади раздались лёгкие шаги.

– Иван! – услышал он за спиной голос Ольши.

Он обернулся. Ольша стояла у калитки, стащив с головы платок и снова превратившись из ведьмы в девчонку. Иван сделал несколько шагов обратно и встал по другую сторону.

– Не сердить на него. Он просто чужаков не любит, – улыбнулась Ольша.

– Я не сержусь, – сказал Иван, про себя думая, что кузнец не всех чужаков не любит, а только тех, кто на Ольшу заглядывается. Понятное дело: боится старый, что уведут его кровиночку и некому будет за ним «дохаживать». Обычная психология эгоиста. Однако говорить об этом вслух, да ещё и Ольше, не стал. – Тебе его надо как-то убедить курить бросить.

Ольша лишь отчаянно махнула рукой. Между её бровей пролегла горькая складка.

– Да у нас все разговоры только об этом… Бесполезно…

Иван кивнул. Удивительно, но даже под угрозой смерти некоторые не способны расстаться со своими вредными привычками. Потому что смерть – это завтра, да и то не точно. А то, что завтра – того вроде бы как и не существует.

– Ты за помощью приходил? – очнулась от своих невесёлых мыслей Ольша. – Может, я чем пригожусь?

Иван, поколебавшись, достал из-за пазухи свёрток с ножом и размотал рогожку. Ольша зачем-то обтерла руки о бока и аккуратно взяла нож с тряпицы. Одной рукой придержала рукоять, а кончик лезвия упёрла в указательный палец другой. Медленно повертела. Потом поднесла оружие близко к глазам и прищурилась. Иван терпеливо ждал.

– Нет, – разочарованно протянула Ольша. – Боюсь, я тебе здесь не помощница. Могу только сказать, что это точно не мой отец делал. Вещь старинная. Вот тут видишь?

С этими словами Ольша поднесла рукоять близко к лицу Ивана, предлагая посмотреть повнимательнее. Тот глянул и вздрогнул: надпись с рукояти пропала. Теперь Ольша держала в руках просто кусок стали.

– Тут надпись была… – пробормотал Иван.

– Какая надпись? – оживилась Ольша, но Иван махнул рукой, решив пока не вдаваться в подробности. Хотелось послушать, что скажет Ольша. Та, поняв, что объяснений не будет, вернулась к созерцанию рукояти.

– Тут… – ткнула она маленьким розовым ногтем. – Клеймо. Это как печать мастера.

Иван вздрогнул и пригляделся повнимательнее на круг с лучами внутри и центром, закручивающим их в воронку. Знак казался смутно знакомым. Словно в детстве он видел его не раз. Иван напрягся, гадая, при чём тут детство, но воспоминания не шли. Словно никакого детства и не было. Смутно всплыло светлое пятно, тепло чьих-то рук, большая сильная фигура, заслонившая солнце… Он тряхнул головой.

– Иван? – тревожно позвала Ольша. – Что с тобой?

– Вижу, – торопливо ответил он, оставляя загадку про сгинувшие воспоминания на потом.

– Но мне это клеймо неизвестно, – вздохнула Ольша. – А так нож сделан на славу. Даже, я бы сказала, на века. И ещё… форма для обычного ножа немного странная. Вот тут утолщение на лезвии.

– Что это значит? – спросил Иван, разглядывая нож внимательнее.

– Не знаю, – пожала плечами Ольша и тут же посерьёзнела, заметив на большом пальце Ивана бинт, на котором набухло багровое пятно. Видимо, от всей этой возни с кузнецом рана вскрылась. – Это порез?

– Ерунда, – отмахнулся Иван, но Ольша, нахмурившись, потребовала:

– Дай посмотрю!

– Ольша, это я врач, а не ты, – рассмеялся Иван, но руку протянул. Забота девушки была приятна. Она задергала концы бинта, но без результата. Не успел Иван и слова сказать, как Ольша наклонилась и ловко вцепилась в узел зубами. Ладонь Ивану обдало горячим дыханием, и вдруг, ни с того ни с сего, Иван покраснел как первоклассник, которого впервые посадили за одну парту с девочкой. Горыныч, маявшийся рядом, прыснул в кулак и тут же получил от Ивана свирепый взгляд. Слава богам Ольша не заметила этой метаморфозы. Она уже размотала бинт и рассматривала порез.

– Кровь остановить надо, – пробормотала она и быстро оглянулась вокруг себя.

Иван открыл было рот, чтобы сказать, что у него есть абсолютно всё, что нужно в таких случаях, но промолчал. Ольша наклонилась, сорвала пару каких-то мясистых листьев и, размяв их пальцами, ловко приложила к порезу.

– Держи так, – распорядилась она. – Пока до дома дойдёшь, кровь уже остановится.

– А что это? – заинтересовался Иван.

– У меня свои секреты, – хитро прищурилась она.

– Спасибо, Ольша, – искренне поблагодарил Иван.

– Да не особо я тебе помогла, – отмахнулась та.

– Ты мне очень помогла, – улыбнулся Иван, забирая и пряча нож обратно в тряпицу. – Давай, я тебя за это кофе угощу.

На этих словах он замешкался, догадываясь, что кофе в деревне пить негде. Не к себе же девушку приглашать вот так сразу. Хотя в Яровом всё было по-простому.

– Или чаем, – добавил он и ухнул, как в ледяную прорубь, чтобы не передумать. – Приходи ко мне в гости. У меня варенье есть. Крыжопное.

– Какое? – расхохоталась Ольша.

– Крыжопное, – разулыбался Иван ещё шире, чувствуя себя совершеннейшим дураком. Очень счастливым дураком, кстати. – Ну то есть крыжовниковое… или крыжовное.

– Крыжовенное, – утерла выступившие от смеха слёзы Ольша. – Правильно говорить – крыжовенное. Я приду. У меня, кстати, день рождения скоро.