Володька пожевал губами и тоскливо глянул в сторону леса, видимо, поняв, что ступил на скользкую дорожку. Глаза его суетливо забегали, краска окончательно схлынула с лица.

– Мужик какой-то, вроде. Кто ж его знает… Образ этот тут, в Яровом, испокон веков был. Привыкли все. Благость же… – проблеял он невнятно, потихоньку сползая с подоконника обратно в комнату.

– Ну хорошо, – вздохнул Иван, понимая, что вот-вот потеряет свидетеля. – А откуда этот Образ пропал?

Володька явно колебался, но всё же высунулся обратно.

– Маковку вон видишь? – ткнул он на верхушки тёмных елей.

Иван попытался посмотреть в том направлении, куда указывал костлявый, скрученный артритом палец Володьки, но это было сложно: руки у старого алкоголика ходили ходуном. От этого казалось, что показывает он прямо в густой лес. Однако Володька продолжал раздражённо тыкать пальцем в лесную чащу, и Иван решил как следует приглядеться. Он напряжённо всматривался в верхушки деревьев – и наконец ему стало казаться, что он и правда видит над кронами тонкую, едва выступающую крышу. Словно резкость навели.

– Это что? Местное капище? – уточнил Иван, вытирая костяшками пальцев слезящиеся от напряжения глаза. – А почему далеко так? Почему не в самом селе?

– Да потому что строили раньше по чести. Не там, где вздумается, а там, где силушка из земли бьёт! – объяснил Володька, снова смелея. – От Образа на семь вёрст благость была. Потому что место правильное, да Образ чистый. Ясно, солнышко?

– Ага, – Иван опёрся локтем о забор, стараясь придать своей позе деланной расслабленности. – Уже понятнее. То есть у вас на деревенском капище не идолы семи высших правых богов, как положено, а портрет неизвестного мужика?

Володька замер, потом стремительно побледнел и снова стал соскальзывать с подоконника внутрь избы, словно хотел сбежать. Иван тяжело вздохнул, думая, что нет большего наказания для явня – быть болтуном и трусом одновременно. Потом одним махом перегнулся через подоконник и поймал Володьку за ускользающий ворот, решив на этот раз получить всю нужную информацию.

– И где он сейчас?

– Я ничего не знаю, – обиженно захрипел Володька. На его лбу выступил крупный, нервный пот. Глаза бегали.

– Где? – ещё раз легонько встряхнул Иван. Голова Володьки дёрнулась.

– Правду говорю, правую! Никому не ведомо, – затараторил Володька, видимо, решив, что чему быть, тому не миновать. – Его и хватились не сразу. Никто ж и не охранял. Даже капище не запирали. Не думали, что рука у кого подымется. Отхватить же можно по полной. А не убоялись, супостаты.

– Почему? – Иван насторожился и приготовился слушать. Володька разошёлся не на шутку.

– Так ведь силища какая! Народ тёмный, и его только страхом можно пронять. Все знали – тронешь Образ – и беда!

– Страшные сказки какие-то… – Иван наконец отпустил Володьку, понимая, что тот никуда не денется, и поскреб подбородок в раздумьях. Володька отряхнулся, нервно потёр шею и принялся объяснять:

– Сам не видел, но рассказывали. Капище же на совесть делали. С оберегами. Закладывали под все четыре угла. Если огненные обереги – то, стало быть, супостата молнией ударит или угорит. Если на воздух – то задохнется. А наше капище с заветом на воду делали. Всё честь по чести, с водицей из Любань-озера. Стало быть, кто бесчинство какое в капище задумает или руку поднимет на Образ – тот утопнет. Ясно, солнышко?

– Не ясно, – отозвался Иван. – Где утопнет? В озере?

– А это уж всё равно где, – мотнул головой Володька. – Хоть в Любань-озере, хоть в болоте, а хоть и в стакане с молоком. Только всё едино – утопнет!

– Ну и как на этот раз? Утоп кто-то в деревне? – спросил Иван. – После того как Образ пропал?

Володька посмотрел на Ивана озадаченно и поскреб макушку.

– Да вроде нет…

– Значит, не сработал оберег, получается? – беззлобно поддразнил Иван.

– Это только то и значит, что тот, кто Образ брал, не явень был и не навень. Явень бы просто не смог, а навни бы такое не сотворили, – тут же нашёлся Володька.

– А кто тогда? – усмехнулся Иван. – Уж не правые ли?

Володька снова стал белее мела, но тут же нашелся:

– А может, кто пришлый скрал? Может, и утоп потом, да кто ж знает! Ясно, солнышко?

– Ну это-то как раз ясно, – кивнул Иван, потому что логика в словах Володьки была, хотя и слабая. Он глянул на лес и решил зайти с другой стороны. – Ну а вот ты же, Владимир, мужик умный. Я по глазам вижу.

Глаза у Володьки были мутные и особого ума не выдавали, но Володька явно себя в зеркале давно не видел или видел не то, что остальные. Так что грубая лесть Ивана зашла на ура. Володька ненадолго задумался, затем приосанился, всем своим видом показывая, что да, Иван правильно угадал: мужик он действительно не глупый, а то и правда умный. Но как человек скромный, о своём уме Володька решил не говорить и поэтому лишь сдержанно кивнул. Иван скрыл улыбку и продолжал допытываться:

– Вот ты мне скажи: если всё же оставить сказки с оберегами и карой – есть у тебя кто-то на примете из деревенских? Кто мог Образ украсть, если бы была возможность?

Теперь преисполненный значимости Володька с ответом не торопился. Он с важным видом обхлопал себя по бокам и бёдрам, что-то разыскивая, но ничего не нашёл. Иван вытащил из-за уха Володьки аккуратно скрученную самокрутку и вручил её владельцу. Тот благодарно кивнул, зажал сигарету между тонкими губами и снова принялся за поиски. На этот раз, видимо, спичек. Иван терпеливо ждал, чтобы не смазать загордившемуся Володьке торжественность момента. Спички наконец нашлись, но руки у старого алкаша заметно подрагивали, и Иван, отобрав коробок, чиркнул спичкой, потом сложил ладони ковшиком и дал Володьке прикурить. Тот основательно затянулся, выдохнул сизый дым и только после этого обронил веско:

– Я так думаю, тут без Соловья не обошлось…

– Без какого Соловья? – вынужден был спросить Иван, потому что Володька снова вздумал взять длинную драматическую паузу, достойную сцены Большого театра.

– Без Соловья-Разбойника, – выдохнул сизый дым Володька. – Ясно, солнышко?

– Не ясно, – снова отозвался Иван. – Что за Соловей-Разбойник? Местный? Навень?

– Ратич Соловей. Разбойником кличут, потому что уж больно бедовый, – принялся ябедничать Володька.

– Что значит – бедовый? – заинтересовался Иван.

– А то и значит, – снова глубоко затянулся Володька. Испуг от разговора про несанкционированное поклонение на местном капище выветрился, едва Володька понял, что из подозреваемого он превратился в советчика. Теперь алкаш снова говорил с охотой. – Где он – там лихо. Не живётся спокойно супостату. Постоянно в истории влипает. И ведь что самое главное?

В этом месте Володька поднял сухой, узловатый палец и, удостоверившись, что Иван слушает внимательно, веско обронил:

– Соловей – навень тёмный. Из Нижней Нави.

– А много тёмных навней в Яровом? – спросил Иван.

Володька злорадно хмыкнул:

– А ты думаешь, мне все регистрацию свою показывают?

– Ну, может, видел? – не сдавался Иван. – Знак-то приметный.

– Так прячут же…

Тут Володька был прав. Формально навней никто не преследовал. Они жили на тех же правах, что и явные – обычный люд без сверхспособностей и талантов. Однако Навь в свою очередь делилась на Верхнюю Навь, или, как её ещё называли, Славь, и Нижнюю, тёмную Навь. У славней волошба была светлой, безобидной. К светлой нави принадлежали ведуньи, родовые духи, домовые и мелкие помощники по хозяйству, такие как клетники, банники и прочий трудовой народец. Их особо не пересчитывали, и их существование правые органы мало интересовало. Другое дело – Нижняя, или, как её ещё называли, Тёмная Навь. Сила тёмных навней была порой опасна для общества. Для таких и существовала регистрация в ГНИ – Государственной Навной Инспекции. Помимо записи в реестре, тёмных навней снабжали большим узнаваемым знаком – трикселем, представляющим из себя три спирали с единым центром, заключённые в треугольник. Практика проставления таких меток вызвала страшную волну негодования обитателей нави, некоторые даже пытались организовать массовые протесты. Но спорить против бессмертных правых богов навни не могли, да и численное превосходство оказалось не в их пользу – самой многочисленной прослойкой населения были, как ни крути, явни. А они были достаточно равнодушны к проблемам навней. Их беспокоили совершенно другие вещи. Тем более, что принятие соответствующих нововведений по времени очень удачно совпало с отменой запрета на продажу алкоголя в ночное время. В результате протестовали против таких унизительных правил только навни из тёмных. Парочку самых ретивых развеяли в пыль, и всё успокоилось. Но триксель на предплечье тёмные навни даже спустя годы считали штукой позорной и прятали как могли. Ну и, конечно, не обязаны были предъявлять никому кроме официальных правых органов.

– Ещё у Соловья судимость есть. За кражу, – напомнил о себе задумавшемуся Ивану Володька. – Да и долги у него, говаривают. Уж если кто и мог образ украсть или, допустим, воров на него навести, так его первого следует проверить.

– А дознание какое-нибудь местные проводили? – продолжал допытываться Иван.

– А как же! – кивнул Володька, снова затягиваясь пахучей сигаркой. – Было. И Ратича спрашивали. Только у него это… как его?

– Алиби? – подсказал Иван.

– Точно! – подхватил Володька. – Только ерунда всё это! Какое у навня может быть алиби?

– Ладно, – вздохнул Иван, отходя от калитки. – Последний вопрос. Ты не видел случайно, кто мне на крыльцо вчера свёрток подкинул?

– Тебе вчера много чего на крыльцо кидали, – оскалился Володька.

– Ну это да, – поморщился как от зубной боли Иван. – Но я про то, что уже затемно принесли. Продолговатый предмет, завернутый в простую серую ткань.

– А что там? – оживился Володька.

– Да так… – уклонился от прямого ответа Иван, думая, что Володьке про оружие знать не надо.

– Нет, не видел, – с сожалением признался Володька. – Темно уже было, ясно, солнышко?

– Ясно, – вздохнул Иван.

– Зато могу сказать, кто тебе крыжопное варенье принёс, хочешь? – вкрадчиво произнёс Володька, щуря правый глаз от струйки дыма.

– Нет, не хочу, – проворчал Иван и глянул на солнце, которое уже показалось из-за верхушек деревьев. – Ну, бывай!

– И тебе не хворать, – кивнул Володька и кинул окурок на землю прямо под своим окном. – А в лес ты всё-таки не суйся. Ясно, солнышко? – не отставал Володька.

– Не ясно, – пожал плечами Иван. – А то что?

Володька криво ухмыльнулся и вдруг исчез из окна. Завозился в глубине комнаты, загромыхал чем-то, удаляясь. Иван топтался на улице, силясь понять: то ли Володька, как заправский джентльмен, решил уйти не прощаясь, то ли сейчас последует продолжение.

Наконец заскрежетал засов, и дверь распахнулась. Однако, чтобы увидеть Володьку, Ивану пришлось опустить взгляд. И дело было не в росте старого алкоголика.

– А то вот! – спокойно объяснил Володька, обводя ладонью обод старой инвалидной коляски и показывая глазами туда, где застиранные треники заботливо подтыкались под колени. Ниже ног не было. – Я, Иван, тоже раньше как ты жил. Любопытный да прыткий. Ясно, солнышко?

– Ясно, – сглотнул ком в горле Иван.