Рассказ от лица: Виана
«Не все смерти видны.»
Я не помню, как мы сюда попали. Помню только удар — глухой, сквозь мешок, плотно натянутый на голову. Затем тьма. Голова гудела. Где-то рядом Агата орала на всю улицу, кричала, вырывалась, и я слышала, как у неё с грохотом отобрали ножи. Один, кажется, упал и полетел по асфальту, звякнув об стену.
Мы очнулись в темнице. Это не был подвал. Здесь не было ни воздуха, ни намёка на дом сверху. Лишь бетон. Сырые, покрытые пятнами плесени стены. Потолок так низко, что казалось, стоит вскочить — ударишься лбом. Единственный свет — тусклая лампа у двери, её дрожащие отблески скользили по полу, как тени. За дверью — бетонная лестница, уходящая вверх в неизвестность. Нас бросили, как мешки с мусором. Мы упали — колени обожгло, ладони содрались до крови. Потом с головы сорвали мешки, и глаза ослепил свет. Не сразу, но как только я моргнула и смогла увидеть — кровь застыла в венах.
Передо мной стоял Веркс. Смотрел на нас сверху вниз, будто мы гниль под его ботинками. Одной рукой держал тяжёлую железную дверь, второй — играл с ключом. Рядом — двое. Я их знала. Те самые из колледжа. Те, кого «вырезали». В их глазах не осталось ничего. Веркс ухмыльнулся.
— Ну что, Виана… Готова отплатить за всё, что натворила?
Я открыла рот, но не успела выдохнуть ни слова. Агата, вся в крови, сорвалась с места как зверь, кинулась на него. Но он был готов. Он с лёгкостью захлопнул железную дверь, так резко, что воздух в камере содрогнулся от удара. Шум был такой, что я закрыла уши ладонями и инстинктивно зажмурилась. От вибрации дрогнули стены. Мы снова остались вдвоём в бетонной клетке, а за дверью — человек, которому мы теперь принадлежали.
Сил не хватало даже на слёзы. Агата смотрела в одну точку на стене, не мигая. Её мысли были не здесь, не в этом тюремном мраке, не в запахе плесени и сырости. Она была там, где последний раз видела брата. И каждый миг внутри неё повторялось одно: что-то сломалось. Он не просто перешёл грань — он её стёр.
Я не могла забыть Мортена. Я вспоминала, как его тело обмякло, как кровь стекала, и как, даже умирая, он улыбался. Это было неправильной улыбкой. Жуткой, слишком живой, как для умирающего. Я не могла понять, умер он или нет. Но в голове крутилось одно: если нет — то, как он выжил? если да — как он мог смеяться? Агата не говорила со мной. Она всё бормотала себе под нос, я не различала слов, но вдруг услышала отчётливо:
— Панга их убьёт… всех.
Я не перебивала. Агату лучше не трогать в таком состоянии. Даже я, зная её вспышки, немного побаивалась её, когда она молчит. Я не знала, сколько мы тут. Времени суток не чувствовалось. Я определяла только по наручному будильнику — глухой сигнал, который я глушила рукой, прежде чем он раздался. Агате повезло: у неё не было этих часов. Я заметила и кое-что ещё: у Веркса их тоже не было.
И тогда пришла мысль… страшная, но отчётливая.
Панга солгал.
Он сказал, что, если снять будильник — убьют. Но у многих их просто нет. Почему?
Вспомнила свой дом. Дома сигнал был встроен в стены — такие же сирены, как в общественных зданиях. Но у Панги и Агаты их не было. Я хотела спросить это у Агаты, но не здесь, не сейчас. Нас кормили один раз в день. Если это можно назвать кормёжкой. Кто-то, из тех, кто знал Веркса, входил, громко хлопая дверью, и бросал по два ломтика хлеба на грязный пол как собакам. Агата тогда просыпалась от своего оцепенения и начинала кричать:
— Панга вас уничтожит.
Они только смеялись:
— А где он, твой Панга? Живой ли ещё? Или может быть уже за тюремной решёткой?
Каждый раз, после этих слов, Агата опускала голову. Эти фразы резали по ней глубже, чем ножи, которые у неё отняли. Но однажды, между приступами страха и измождённости, мы заговорили. Говорить было тяжело — пересохшие горло, слабость, затуманенный разум.
— Ты их знаешь? — спросила я, глядя в потолок.
— Знаю. Многие из них — бывшие Олцеры. Их выгнали, и вот они решили доказать, что всё ещё могут быть «кем-то». Что они не бесполезны. Собрали свою группу… назвали её Фенит, думают, что теперь они значимы, но это ненадолго.
Я понимала: Агата всеми силами пытается удержать себя от падения в бездну. Она держится из последних сил — не за надежду, нет, а за остатки ярости. Она не хотела показаться слабой даже самой себе. Каждый раз, когда в дверь врывались они и швыряли на пол хлеб, всегда говорили одно и то же:
«Скоро вы умрёте.»
«Сейчас вы должны эмоционально сдохнуть, а потом — физически.»
Эти слова они произносили с равнодушной усмешкой, как будто читали расписание. Агата не отвечала. Иногда — кричала. Иногда — молчала с лицом, застывшим, как у статуи. Но я знала, что внутри неё бушует паника, потому что она боялась не за себя. Она боялась, что её брат даже не знает, где она. И что он возможно тоже, уже сидит в четырех стенах.
Нас избивали.
Не каждый день, не по расписанию, а когда хотели. Когда чувствовали, что нам становится хоть немного легче дышать — тогда и приходили. Мы не знали, кто будет первым. Иногда — один. Иногда — сразу двое или трое. Удары были молчаливыми. Они почти не говорили. Мы всегда были в крови, всегда в синяках. Иногда я чувствовала, что мои руки перестают слушаться. Один глаз почти не открывался, угол рта был порван. Когда мне казалось, что хуже уже не будет — становилось хуже. Но самое страшное было не это. Я каждый день, каждый чёртов день боялась одного — что нас изнасилуют.
Они не трогали нас так. Не потому, что были милосердны — нет. Просто это было не про удовольствие. Они не хотели нас «использовать». Они хотели избавиться. Как от мусора, от напоминания. Им было важно, чтобы мы умерли не телом — а духом. Чтобы перед смертью мы потеряли последнюю человеческую черту: надежду.
На поверхность нас не выводили. Сколько прошло дней — не знаю. Часы молчали, сигнал я глушила сразу, как только чувствовала вибрацию. Света я не видела. Солнца — тем более. Я даже разучилась представлять, как оно выглядит. Агата — она намного сильнее меня. Её тело словно сделано из металла, не из костей. Когда её избивали, это было по-особенному. Её не просто били — её останавливали, связывали, или нападали вчетвером. Иначе не справлялись. И каждый раз, когда я слышала, как её швыряют об стену, я умирала. За каждый звук, за каждый вскрик. Я извинялась перед ней каждый день. Шептала это, пока могла, даже если губы не слушались.
— Прости…
— Это всё из-за меня…
— Если бы не я…
Это из-за меня мы здесь, из-за моей глупости, моего прошлого, моего конфликта с Верксом. Я думала, что смогу забыть его существование благодаря Пасаму, но ничего не сменилось. Оно нашло меня. Оно притащило нас сюда. И теперь Агата расплачивается за мои грехи.
Иногда, когда её били, она продолжала кричать провоцирующие фразы, заставляющие их бить сильнее:
— Вы все сдохните, я обещаю!
— Только дайте мне нож, и вы посдыхаете!
— OLC вас свергнет с Ревикса!
А я? Я просто хотела выжить. Хотела дожить до завтрашнего утра и не умереть в темноте.
Рассказ от лица: Автор
«Настоящее подчинение не требует слов. Достаточно импульса под кожей.»
В Ракеле начинался переполох. Приказы Ронделя были предельно чёткими: найти книгу любой ценой. Особенно ожесточённо работала так называемая пятёрка Ракеля — Квинтус. Каждый знал: книга — не просто утерянный артефакт. Это — угроза.
В одном из зданий сети — закамуфлированной под архивный блок — Скаль стоял, опершись спиной о бетонную стену, лениво покручивая в пальцах кинжал. Перед ним — Клин, массивный, молчаливый, тот, кто обычно не задавал вопросов, но не сегодня.
— Слышишь, Скаль… Чё за книга-то, что мы ищем?
Скаль резко поднял голову, как будто выдернули провод из сна. Его глаза расширились, а в голосе прозвучала странная смесь насмешки и тревоги:
— Что за книга? Эта книга — буквально противостояние Ракелю. Её автор — бывший участник AIA. Мы даже точно не знаем, что в ней. Может быть, схемы. Может, записи. Может, даже правды больше, чем Рондель бы хотел.
Он замолчал, усмехнулся, и откинул голову назад, словно в затяжном удовольствии от самой мысли о хаосе, который может породить эта книга. Клин нахмурился:
— Почему Рондель так уверен, что книга в Ревиксе?
Скаль снова повернул в пальцах кинжал.
— Она исчезла в Люмере. Есть инфа, что её успели перебросить. И теперь Ревикс — единственное место, где нитка ещё не обрезана.
Он говорил спокойно, но в словах чувствовался ядовитый интерес. Всё происходящее явно развлекало его. Затем Скаль добавил тоном лектора:
— Ты новости слушал? Ты же знаешь правила. Нельзя распространять литературу на латыни. Особенно ту, которую не одобрил Ракель. Ты, как участник сети, должен понимать почему.
Клин хрустнул шеей, размял плечи. Уже разворачиваясь к выходу, он бросил через плечо:
— Чтобы какие-нибудь пешки не поняли, о чём говорят фигуры.
Скаль усмехнулся и убрал кинжал обратно за пояс. Он глубоко вдохнул, наполняя лёгкие тем воздухом, что пах пылью, металлом и чем-то тревожно-химическим. Он подошёл к массивной железной двери, встроенной в бетонную стену. Рядом — датчик. Стеклянный, зелёный, почти органический, будто дышит. Он включился сам, уловив присутствие. Скаль не стал ждать, он приложил большой палец к сканеру — и в ту же секунду по скрытому каналу отпечаток был отправлен напрямую Ронделю. Тот уже знал, кто идёт, ещё до того, как раздался резкий щелчок замка в глубине конструкции.
Дверь открылась плавно, бесшумно, как будто в этот офис нельзя было войти с шумом даже при взломе. Комната не имела окон. Офис был частью Ронделя: тёмный, точный, бесконечно контролируемый. Рондель сидел за тёмным письменным столом. Его лицо было затенено, сигарета тлела в левой руке, в правой — чёрная ручка, скользящая по листу бумаги. Его пальцы двигались медленно, каждая буква, написанная на бумаге, имела власть над чьей-то судьбой. В Ракеле ходили слухи, что Рондель пишет приговоры от руки — не доверяет печатным машинам, потому что его слово должно быть последним, буквальным. Он не поднял головы. Не обратил внимания. Скаль прошёл внутрь. За его спиной дверь вновь закрылась.
— Я слушаю, — проговорил Рондель, не отрываясь от письма.
— Никакой информации.
Рондель приподнял взгляд, глаза стали светлее от отражённого света лампы.
— Причина?
— Поиск недостаточен. Каналы пока не дали результата, — Скаль говорил нейтрально, но за его голосом скрывалась работающая на пределе психика — страх, подавляемый привычкой, и азарт, скрытый в иронии.
Рондель выдохнул сигаретный дым и потянулся к ящику тумбы. Извлёк оттуда прямоугольную картину в золотой рамке. Поставил перед собой. На холсте была изображена рука, в центре ладони — глаз. В зрачке — волна. Внизу было выведено: AIA. — Что ты видишь? — спокойно спросил Рондель.
Скаль посмотрел на картину, потом снова на Ронделя.
— Разлад, мечту без поводка, прототип бога, но без морали, — произнёс он почти автоматически, но с оттенком отточенного презрения.
Рондель кивнул едва заметно, убрав первую картину и вытащил вторую. Та же золотая рама, но изображение иное: одинокий глаз с пустым зрачком. Под ним выгравировано: RAQUEL.
— А здесь?
Скаль чуть приподнял подбородок. Его голос стал более твёрдым:
— Порядок, архитектуру власти, свет, которого боится хаос.
Рондель на секунду задержал взгляд на Скале. Потом медленно убрал обе картины обратно в ящик.
— Продолжай поиск.
Он затушил сигарету о гранитную подставку и вновь взялся за перо. Скаль, не дожидаясь прощания, развернулся и вышел. Он шагал по коридорам Ракеля, не торопясь. Его пальцы сжались в кулак, но тут же разжались — он в который раз посмотрел на свои руки. Вены под кожей поблёскивали чёрным цветом. Это был не пигмент и не болезнь, это была метка под названием Хемалин.
В Ракеле не носили наручные будильники. Официальная причина — «необходимость стандартизации общественного времени». Поэтому в каждом доме, квартире или общежитии были встроенные сирены: они запускались по централизованному сигналу, объявляя подъём, начало учёбы, работы, перемещения, тревоги. Это внедрялось как норма, как удобство. В магазинах на полках — рекламу «государственных будильников» соседствовала с предупреждениями о ненадёжности и даже «опасности» механических или настольных аналогов.
Но Скаль знал правду.
Наручные часы, выдаваемые населению, — это система слежения. Устройство в реальном времени передаёт координаты и данные о пульсе, снабжая Ракель постоянным контролем. Люди этого не знали, и не должны были знать. Солдатам же — членам Ракеля — часы были не нужны вовсе. Им вживляли другое. Под кожу, в предплечье, вводился жидкий чип Хемалин. Он не имел формы, не мог быть изъят без операции, не имел интерфейса. Но он знал, где ты. Знал, кто ты. Знал, когда ты должен быть на месте. И если ты не на месте — он напоминал болью. Сначала лёгкое жжение. Давление под кожей. Затем — словно нервную систему подключили к электросети. Руки начинали гореть изнутри, судорожно дёргаться. Если солдат не двигался в сторону территории Ракеля, чип активировался с новой силой. Если и это не помогало — за ним выезжали по сигналу. Местоположение всегда точно. Команда прибытия — жестока и не склонна к переговорам.
Чёрные вены на руках Скаля были результатом вживления. Тонкие линии металлизированной жидкости, сплетённые в сеть, скрытую под кожей. Чип нельзя отключить, нельзя обмануть. Он продолжение приказа, встроенного в тело. Скаль уже переживал это — однажды. С тех пор он слушался раньше, чем боль начинала рваться вверх по шее. Он снова взглянул на вены. Чернота не исчезала — она была напоминанием. В Ракеле тело не принадлежало тебе, оно было приговором, подписанным в тот день, когда ты дал первый отпечаток.
AIA распался около пяти лет назад, когда черные Сети Триады — Ракель, Манус и Унда — ещё оставалась единым механизмом. Тогда существовал идеальный баланс: Солдатов Ракеля, сильных в медицине, отправляли в Манус, где занимались хирургией страха — вырезанием органов для подпольных лабораторий. Взамен Манус делился своими специалистами: быстрыми, бесшумными, умеющими убивать без следа. Унда, в свою очередь, обеспечивала союз мозгами. Их люди — инженеры подземных маршрутов, шифровальщики, операторы кабельных связей, — строили не просто пути, а нервную систему Триады. Под городами пролегали туннели и кабельные жгуты, скрытые от глаз, а на поверхности стояли ничем не примечательные дома — интерфейсы к информационным ветвям. Каждая из сетей подпитывала другую. AIA была не союзом, а чёрной сетью, плотно спаянной кровью, знаниями и нуждами.
Но этот баланс оказался иллюзией. Со временем каждый из руководителей сетей стал стремиться к личной автономии. Их амбиции начали перекрывать необходимость в сотрудничестве. Вместо синергии возник хаос: связи терялись, контроль слабел, а система стала рассыпаться под тяжестью недоверия. Начались взаимные обвинения. Каждый утверждал, что беспорядок вызван слабостью другого. И чтобы не довести до открытого раскола с кровью на улицах, было принято решение: срочно вернуть Солдатов в родные сети. Ракель эвакуировал свои кадры в Ревикс, Манус — в Люмер, Унда — в Фиксвелл. Так завершилась эра AIA. Символ альянса — ладонь с глазом и синусоидой в зрачке — был уничтожен. Вместо одного знака, объединяющего, остались фрагменты: каждая сеть сохранила свою часть, словно обломки бывшей идеологии. Но даже обломки помнили, как двигалась машина.
О проекте
О подписке
Другие проекты