Три дня чтения в подарок
Зарегистрируйтесь и читайте бесплатно

Ласковая кобра. Своя и Божья

Ласковая кобра. Своя и Божья
Бесплатно
89 уже добавило
Оценка читателей
3.8

Поэтесса, критик и демоническая женщина Зинаида Гиппиус в своих записках жестко высказывается о мужчинах, революции и власти. Запрещенные цензурой в советское время, ее дневники шокируют своей откровенностью. Гиппиус своим эпатажем и скандальным поведением завоевала славу одной из самых загадочных женщин ХХ века, о которой до сих пор говорят с придыханием или осуждением.

Лучшие рецензии
Decadence20
Decadence20
Оценка:
24
Есть люди, которые как будто выделаны машиной, на заводе, выпущены на свет Божий целыми однородными сериями, и есть другие, как бы "ручной работы", и такой была Гиппиус... [Г. Адамович]

Лично я не пожалела ни об одной минуте времени, затраченного на эту книгу. Есть свои плюсы и минусы.

Конечно, восхищает в З.Н. Гиппиус многое и было бы странно, если бы было иначе. Многогранность. Поэтэсса, беллетрист, драматург и литературный критик. Прожила долгую, сложную, насыщенную различными событиями жизнь.

Читая её воспоминания, невольно оказываешься свидетелем всего, что происходило там и тогда.

1. Первая мировая война. Революция.
Гиппиус даёт оценку деятельности каждой политической группы:

Правые - и не понимают, и не идут, и никого никуда не пускают.
Средние - понимают, но никуда не идут, стоят, ждут (чего?)
Левые - ничего не понимают, но идут неизвестно куда и на что, как слепые.

2. О религии и войне.
Об этом можно рассуждать бесконечно. Гиппиус религиозна. Её ужасает многое, присущее военному времени, вплоть до не очень значительных моментов:

Карташев упорно стоит на том, что это "балет", - и студенты, и красные флаги, и военные грузовики, медленно двигающиеся по Невскому за толпой (нет проезда), в странном положении конвоирующих эти красные флаги. Если балет... какой горький, зловещий балет!

Пока читала это, очень почему-то думалось о крестовых походах. Удивляет на фоне этого реакция религиозных людей на то, о чем писала выше. Или не осознают, как внедрялась религия, либо просто не желают осознавать.

3. Интересен взгляд автора на "женский вопрос", интнресен и актуален для многих стран сегодня:

Точно можно у кого-то попросив, - получить "равенство"! Нет, женщинам, чтобы равными быть, нужно равными становиться.

4. Эмиграция.
Как бы хорошо я ни относилась к творчеству Гиппиус, но мне всегда были не понятны моменты, когда воспевающие Россию при первой же "заварухе" уезжают в спешке за границу и там снова, подобно куликам, продолжают "нахваливать своё болото". Любите свою Родину, так и невзгоды переносите вместе со своим народом и страной. Однако, уехав сначала в Польшу, а затем в Париж почти на 30 лет (до конца жизни), она, тем не менее, осуждает эмигрантов.

5. Автор резко высказывается о царе Николае II, самодержавии вообще, и Распутине... О новом правительстве:

Россией сейчас распоряжается ничтожная кучка людей, к которой вся остальная часть населения, в громадном большинстве, относится отрицательно и даже враждебно.

6. Город у Гиппиус в то время:

Петербург, - просто жители, - угрюмо и озлобленно молчит, нахмуренный, как октябрь. О, какие противные, черные, страшные и стыдные дни!

7. О голоде:

На Николаевской улице вчера оказалась редкость: павшая лошадь. Люди, конечно, бросились к ней. Один из публики, наиболее энергичный устроил очередь. И последним достались уже кишки только.

Эпизод с лошадью также встречается и в воспоминаниях А. Мариенгофа.

8. З.Н. Гиппиус очень болезненно реагировала на события и людей, в которых ей приходилось разочаровываться. Особенно, если это касалось людей, которых она считала близкими ей и их семье. Предателей называла "оборотнями".

9. О браке:

Брак, т.е. нечто строящееся на поле, не совместная жизнь (настоящая), ибо пол старый, при котором, обыкновенно, "ухаживание" не взаимно по времени: вначале муж ухаживает за женой. Потом перестаёт, и жена начинает ухаживать за мужем. (Беру счастливый брак). Никакой "закон" не может дать истинной совместности.

И она знала, о чем говорила, т.к. прожила со своим мужем Д.С. Мережковским 52 года, не разлучаясь ни на один день! А о муже отзывалась с невероятной нежностью.

10. Зинаида Николаевн была очень сильной личностью. Вся ее жизнь была борьбой. Она пишет о себе следующее:

У меня есть верность, бывает крепость, а благости я ищу борением, всегда, часто падаю - и опять борюсь...
В тесности, в перекрестности,
Хочу - не хочу ли я, -
Черную топь неизвестности
Режет моя ладья.

Заключительная часть книги посвящена другу Зинаиды Гиппиус, поэту, творчество которого я очень уважаю - А.А. Блоку. Эта глава, наверное, была наиболее интересна для меня.

Оценка 4 из 5. Слишком много подробностей о революции, партиях, тех, кто рвался к власти. Все же мемуары обычно представляют собой нечто менее обзорное в плане политики, если автор не принимает непосредственного участия в этом.

Читать полностью
Beatrice_Belial
Beatrice_Belial
Оценка:
9
Мысли о Свободе не покидают меня. Даже знаю путь к ней. Без правды, прямой, как математическая черта, нельзя подойти к Свободе. Свобода от людей, от всего людского, от своих желаний, от – судьбы… Надо полюбить себя, как Бога. Все равно, любить ли Бога или себя. (З.Н. Гиппиус)

Взялась я читать о Гиппиус и получила массу удовольствия. Пишет она очень своеобразно, это такой рассказ о своей жизни не в форме дневника, а в форме философско-поэтического протокола (все четко, ясно и по делу). Едва ли у мужчин такую сдержанность и лаконичность встретишь. А меж тем, сколько душевности, красоты неописуемой, выраженной в простоте (напускной, конечно). Вообще, в какой мере ей можно верить? Да какая разница? Воспринимала я эту книгу, как произведение художественное и каждую минуту знала, что чем больше автор о себе придумывает, тем больше правды рассказывает (между строк).

О детстве.

О своем детстве Зинаида Николаевна рассказывает мало и это не слишком интересная для нее тема. Разве что иногда проскальзывают любопытные строчки, через которые хорошо видно маленькую Зину- трогательная, чувствительная девочка, эмоциональная и талантливая.

Я росла одна. Все с той же, вечной нянькой, Дарьей Павловной, а потом с бесчисленными гувернантками, которые со мною мало уживались.

В 1877-78 г. моего отца перевели в Петербург товарищем обер-прокурора Сената. Но мы прожили там недолго: туберкулез отца сразу обострился, и спешно был устроен его перевод опять на юг, в крошечный городок Черниговской губернии Нежин, на место председателя суда. Меня отдали было в киевский институт, но через полгода взяли назад, так как я была очень мала, страшно скучала и все время проводила в лазарете, где не знали, как меня лечить: я ничем не страдала, кроме повышенной температуры.

Вот как это объяснить? Тоска. Неизбывная тоска, бесприютность души, даже и до температуры.

В Ялте мы прожили год, на уединенной даче А. Н. Драшусова по дороге в Учан-Су. Там у меня были только книги, занятия с сестрами да бесконечные писания – писем, дневников, стихов… Стихи я писала всякие, но шутливые читала, а серьезные прятала или уничтожала.

О любви.

Это та тема, в которой мы с Гиппиус более всего похожи и не похожи одновременно. Любовь имела огромное значение в жизни Зинаиды Николаевны (гораздо большее, чем в жизни подавляющего большинства женщин), но была у нее одна душевная мука касательно этого вопроса, которая не давала ей любить полноценно.

Что по поводу мужчин? А вот как-то почти все они были слишком …ту…глупые. Ну, если это правда, то что уж? Гиппиус в этом плане была откровенна и не обманывала себя. Вот, например, об увлечениях юности.

Но такой во мне бес сидел, что всем казалось, что я со всеми кокетничаю, а и не с кем было, и я ничего не думала. (Наивность белая до 20 лет.)

Пропускаю всех тифлисских «женихов», все, где только тщеславие, примитивное, которое я уж потом стала маскировать перед собою, называя «желанием власти над людьми». В 18 лет, в Тифлисе, настоящая любовь – Jérôme. Он – молод, добр, наивно-фатоват, неумен, очень красив, музыкант, смертельно болен. Похож на Христа на нестаром образе. Ни разу даже руки моей не поцеловал. Хотя я ему очень нравилась – знаю это теперь, а тогда ничего не видала. Первая душевная мука. Кажется, я думала: «Ах, если б выйти за него замуж! Тогда можно его поцеловать». Мы, однако, расстались. Через три месяца, он, действительно, умер, от чахотки. Эта моя любовь меня все-таки немного оскорбляла, я ведь и тогда знала, что он глуп.

Через год, следующей весной – Ваня. Ему 18 лет, мне тоже. Стройный, сильный мальчик, синие глаза, вьющиеся, льняные волосы. Неразвит, глуп, нежно-слаб. Отлично все понимала и любовь мою к нему презирала. Страшно влекло к нему. До ужаса. До проклятия. Первая поцеловала его, хотя думала, что поцелуй и есть – падение. Непонятно без обстановки, но это факт.
Относясь к себе как к уже погибшей девушке, я совершенно спокойно согласилась на его предложение (как он осмелел!) влезать ко мне каждую ночь в окно. (Мы жили в одноэтажном доме на тихой, пустой улице, напротив был сад.) Почему же и не влезать? Я ждала его одетая (так естественно при моей наивности), мы садились на маленький диванчик и целовались. Не знаю, что он думал. Но не помню ничего, что бы меня тогда оскорбило, испугало или хоть удивило. Ничего не было.

Если говорить совсем серьезно, то любовь воспринималась поэтессой очень болезненно. Любовь в подлинном ее смысле, во всем ее совершенстве, в ее истинности. Это была тоска по любви, вечная и обреченная. Гиппиус нуждалась в этом чувстве до беспредельности, но она едва ли верила в его реальность в рамках этого мира. Привожу примеры наиболее трогательных высказываний Зинаиды Николаевны на тему любви.

Зачем же я вечно иду к любви? Я не знаю; может быть, это все потому, что никто из них меня, в сущности, не любил? То есть любили, но даже не по своему росту. У Дмитрия Сергеевича тоже не такая, не «моя» любовь. Но хочу верить, что если кто-нибудь полюбит меня вполне, и я это почувствую, полюбит «чудесно»…

Да, верю в любовь, как в силу великую, как в чудо земли. Верю, но знаю, что чуда нет и не будет. Сегодня сижу и плачу целый вечер. Но теперь довольно. Я потому плакала, что Червинский написал несколько нежно-милых строк, а они так не шли к моему настроению, точно их офицер писал. Да и офицер их не написал бы, если б любил.
Хочу того, чего не бывает.
Хочу освобождения…

Нет красивых и чистых отношений между людьми (разве только духовными). Нет чуда, и горько мне, и все в темноте…

Бедная веточка, бедные слова! Нет любви, нет ни у кого резкого, сильного, громового слова. О, если бы я любила!..
Успокой, Господи, мое сердце.

Кто-то может сказать, что Гиппиус хотела какой-то волшебной, нереальной любви, ждала принца на белом коне и признаний как в романах. Нет, не этого она ждала, не о том мечтала. Гиппиус просто хотела правды. Ее душа томилась по этой недостижимой искренности. Отвечать самой себе правду на вопрос «А люблю ли я его?» и слышать правду в ответ на свой вопрос «Любишь ли ты меня?» Вот чего искала Зинаида Николаевна. Всю жизнь она искала этой правды и не найдя ее, писала:

Живет ли тот, кого я могла бы хотеть любить? Нет, я думаю. И меня нельзя любить. Все обман.

Не хочу никакой любви больше. Это валанданье мне надоело и утомительно.
Я – виновата. Не буду же просить подставить мне лестницу к облакам, раз у меня нет крыльев. Аминь.

Еще одна отличительная особенность Гиппиус - ее чувствительность к чужим душам. Все время пишет о разных мужчинах, что были вхожи в их круг и там не о влюбленностях, почти всегда просто о дружбе или вовсе какие-то глупости, но как она была внимательна к их чувствам и эмоциям, к их письмам, в конце концов. Порою Гиппиус даже додумывает "хорошесть " или "трепетность " ее поклонников, все от неизбывной жажды любви. Ищет в них чего-то, а они просты как 3 копейки.

Дальше...

О браке.

Ох и интересная история с браком Гиппиус и Мережковского: понятная, обыденная, предсказуемая, но … Что это был за брак? Была ли в нем любовь? На мой взгляд, настоящей любви не было ни на грамм с обеих сторон. Было уважение, взаимопонимание, очарование (быть может) и какое-то удобство. Да, пожалуй, если бы меня попросили одним словом охарактеризовать брак Гиппиус и Мережковского, я бы сказала, что это был удобный брак. В те времена это было вполне оправдано, да и некоторые обстоятельства жизни обоих супругов подталкивали к такому браку, нужно было держаться вместе. Тем не менее, в их отношениях присутствовала какая-то особая гармония, это определенно был удачный союз, хоть и несколько странный.

Д. С. Мережковский в то время только что издал первую книжку своих стихотворений. Они мне не нравились, как ему не нравились мои, не напечатанные, но заученные наизусть некоторыми из моих друзей. Как я ни увлекалась Надсоном, – писать «под Надсона» не умела и сама стихи свои не очень любила. Да они, действительно, были довольно слабы и дики.
На почве литературы мы много спорили и даже ссорились с Мережковским.
Он уехал в Петербург в сентябре. В ноябре, когда мне исполнилось 19 лет, вернулся в Тифлис; через два месяца, 8-го января 1889 года, мы обвенчались и уехали в Петербург.

Встреча с Дмитрием Сергеевичем, сейчас же после Вани. Отдохновение от глупости. Но зато страх за себя, оскорбление собою – ведь он сильнее и умнее? Через 10 дней после знакомства – объяснение в любви и предложение. Чуть не ушла от ложного самолюбия. Но опомнилась. Как бы я его потеряла?…

Я люблю Дмитрия Сергеевича, его одного. И он меня любит, но как любят здоровье и жизнь.
А я хочу… Я даже определить словами моего чуда не могу.

А вот просто таки золотые слова Гиппиус о браке в принципе.

Страшно мне, как всем, яма соблазнительна. Так мягко лежать… В браке все-таки сильнейший духом ведет за собою слабейшего, а там, где брачное извращение – дух обмирает у сильнейшего и над ним властвует слабый и пошлый. На это обмирание и безволие духа жутко смотреть, но нельзя не видеть. Тут какая-то тайна. Надо над этим подумать.

О вере.

О том, как много вера значила в жизни Зинаиды Николаевны можно говорить бесконечно, но лучше чувствовать, видеть и понимать ее религиозность через ее же стихотворения (приведу в скобках только несколько: «О вере», «Соблазн», «Стук»). Сквозь призму творчества Гиппиус хорошо видно, как она металась в вопросе веры, почему это происходило и к чему привело. Можно ли обвинять ее в попытках создания новой веры? Ни на грамм! Тем более, что в подомном нередко обвиняют даже Достоевского. В такие особенные времена жила Гиппиус и сама была настолько уникальной личностью, что традиционная христианская вера не могла удовлетворить ее в полной мере, не давала ответов на все вопросы, не приносила облегчения и покоя. Розанов, например, и вовсе пошел дальше.

Могу еще сказать, что полосы абсолютной безрелигиозности у меня не было вовсе. Зеленую детскую «бабушкину лампадку» скоро, конечно, заслонила жизнь. Но жизнь, сталкивавшая меня постоянно с тайной смерти, с тайной Личности, с тайной прекрасного, не могла перевести души в ту плоскость, где не зажигаются никакие «лампадки».

Она не могла верить так, как верует большинство - слепо, всё принимая за чистую монету, не вникая и не сомневаясь. Гиппиус хотела веровать истинно, со всей душой и сердцем, не отключая разум.

Люди хотят Бога для оправдания существующего, а я хочу Бога для искания еще несуществующего (вероятно). Людям совсем бы хорошо было с их страстью, в их формах, с их любовницами и любовниками; да только беспокойно – не грех ли? Они зовут Бога, чтобы Он пришел к ним, где они, и сказал: «Нет, не грех; а коли и грех – прощу, за то, что вспомнили Меня и позвали. Не беспокойтесь». А мне некуда звать Бога, я в путешествии. Нет подходящего мне дома, в котором хотела бы вечно жить; я сама хочу идти к Богу; там, впереди, ближе к Нему, есть, верю, лучшие дома – их хочу. И оправдания мне ни для чего не нужно. И это абсурд – оправдание. Оправдания настоящему хочешь, только когда намерен длить его, неизменно; значит – оправдания стоянию? Его не может быть. А оправдания прошлому – уже есть, если есть хотенье движения к изменности. Но это – как бы «прощение». Значит, оправдания вообще никакого нет, и слова этого нет. Гиппиус все толкует о «любви» к жизни. Детство. Не о чем толковать. Ну конечно, мы любим жизнь. Даже стыдно об этом, как стыдно говорить, убеждать, что свою мать любишь. Не русский Гиппиус, не стыдливый. Любим, любим, ведь это же исходная точка, – но ведь это именно исходная точка!

О войнах и революции.

Это очень страшная тема и Зинаида Николаевна уделяла ей много внимания в своих записях. Все они пронизаны болью и ужасом от происходивших тогда событий, полны искренней печали и глубоких рассуждений о судьбе отдельных стран и всего мира.

О Первой мировой.

В эту минуту – уже помимо моей воли – решилась моя позиция, мое отношение к событиям. То есть коренное. Быть с несчастной, не понимающей происходящего, толпой, заражаться ее «патриотическими» хождениями по улицам, где еще не убраны трамваи, которые она громила в другом, столь же неосмысленном «подъеме»? Быть щепкой в потоке событий? Я и не имею права сама одуматься, для себя осмыслить, что происходит? Зачем же столько лет мы искали сознания и открытых глаз на жизнь?
Нет, нет! Лучше, в эти первые секунды, – молчание, покров на голову, тишина.

Все растерялись, все «мы», интеллигентные словесники. Помолчать бы, – но половина физиологически заразилась бессмысленным воинственным патриотизмом, как будто мы «тоже» Европа, как будто мы смеем (по совести) быть патриотами просто… Любить Россию, если действительно, – то нельзя, как Англию любит англичанин. Тяжкий молот наша любовь… настоящая.

Говорили все. Когда очередь дошла до меня, я сказала очень осторожно, что войну по существу, как таковую, отрицаю, что всякая война, кончающаяся полной победой одного государства над другим, над другой страной, носит в себе зародыши новой войны, ибо рождает национально-государственное озлобление, а каждая война отдаляет нас от того, к чему мы идем, от «вселенскости». Но что, конечно, учитывая реальность войны, я желаю сейчас победы союзников.

О революции.

Приведу лишь одно высказывание, но зато какое ёмкое, искреннее и сильное.

Ведь это – мы. Ведь это Россия в таком стыде.
И что еще будет!

И несколько цитат по поводу политики. По ним хорошо видно, насколько Зинаида Николаевна была внимательна к политическим событиям, как тщательно их анализировала и метко оценивала.

Америка в малопонятной, но определенной панике. Однако еще не хочет выступать. Италия в безобразном положении. Муссолини, пока, «молчит, как проклятый», но пресса его буйствует à la Hitler, доходя до наглого утверждения, что Гитлер прав, нападая на Бельгию, Голландию, на весь север и т. д. Ватиканский журнал бойкотируется и сжигается бандами возбужденных гимназистов. Я думаю, Муссолини уже в руках Гитлера и, если держится пока, выжидая, – вряд ли додержится до конца, невзирая на письма Рузвельта. Впрочем, результаты гомерической бойни будут иметь на него влияние.

Боже мой, вот уж когда, повторяю, – «все умерли, остальные сошли с ума». И, действительно, что еще писать, о чем? зачем?
В тесности, в перекрестности,
Хочу – не хочу ли я, —
Черную топь неизвестности
Режет моя ладья.

Об известных современниках.

Об известных людях ее времени Гиппиус пишет всегда очень строго "по делу ", в оценках не стесняется, но и выводы особо делать не стремится. Иногда проскальзывает и свойственная ей душевность, трепетность. В качестве примера приведу цитаты о Блоке и Есенине.

Не знаю, кто привел Есенина, может быть, его просто прислал Блок (он часто это делал). Во всяком случае, это было очень скоро после первого въезда Есенина в роковой для него Петербург: через день-два, не больше. Рассказывал, не то с наивностью, не то с хитринкой деревенского мальчишки, как он прямо с Николаевского вокзала отправился к Блоку, а Блок-то, оказывается, еще спит… «со вчерашнего будто»; он, Есенин, будто «эдакого за Блоком не думал»…
У нас, впрочем, сразу создалось впечатление, что этот парень, хоть в Петербурге еще ничего не видал, но у себя, в деревне, уже видал всякие виды.
Ему лет 18. Крепкий, среднего роста. Сидит за стаканом чая немножко, по-мужицки, ссутулясь; лицо обыкновенное, скорее приятное; низколобый, нос «пипочкой», а монгольские глаза чуть косят. Волосы, светлые, подстрижены по-деревенски, да и одет он еще в свой «дорожный» костюм: синяя косоворотка, не пиджак – а «спинжак», высокие сапоги.

Я хочу рассказать о самом Блоке, дать легкие тени наших встреч с ним, – только. Их очень было много за двадцать почти лет. Очень много. Наши отношения можно бы назвать дружбой… лунной дружбой. Кто-то сказал, впрочем (какой-то француз), что дружба – всегда лунная, и только любовь солнечная.

Необыкновенная талантливая и чувствительная женщина, умная и честная, красивая и любящая. Вдохновлена и ее творчеством, и ее личностью, так что и в будущем буду с удовольствием читать Гиппиус и писать о ней.

Читать полностью
sq
sq
Оценка:
9

Прочитал 12% и бросил: хорошего понемножку.

Вконец запутался в рассуждениях о любви к разным людям, о возвращённых и даже совсем не прочитанных письмах... всё это настолько пустое, что ни в сказке сказать, ни пером описать. Тем более что вся любовь ограничивалась в некоторых редких случаях несколькими поцелуями...
Вот очень типичная цитата:

Я не могу проводить вечера в разуверениях Карташева, что не люблю Успенского.

Я не знаю ни одного человека, ни другого, оба они давно умерли и похоронены. Единственный остался вопрос: а что в это время делал Мережковский, за которым Зинаида Николаевна, кажется, была замужем уже лет пятнадцать?..

Ещё там есть туманные рассуждения о боге... тоже ничего не понял :(

Женщины вообще большая для меня загадка. Для них и написано.

Читать полностью
Лучшая цитата
Благодаря нашему воспитанию (или нашей невоспитанности) мы – консервативны. Это наше главное свойство. Консервативны, малоподвижны, туги к восприятию момента, ненаходчивы, несообразительны, как-то оседлы – все, сверху донизу, справа долева. Жизнь бежит, кипя, мы – будто за ней, но не поспеваем, отстаем, ибо каждый заботится прежде всего, как бы не потерять своего места. Соотношение сил этим сохраняется, пребывает. Но какие силы в пустоте? Марево: жизнь ушла вперед.
В мои цитаты Удалить из цитат
Другие книги серии «Эксклюзивные биографии»