Цитаты из книг автора «Жан-Поль Сартр»

Он был околдован Даниелем. Он подумал: «Значит, это и есть свобода? Даниель действовал, он уже не может вернуться назад: ему должно казаться странным чувствовать за собой беспричинный поступок, которого он и сам уже почти не понимает и который перевернет его жизнь. А я все делаю ни ради чего; можно подумать, что у меня украдут результаты моих действий; все происходит так, словно я всегда могу начать сначала. Не знаю, что бы я отдал, лишь бы совершить непоправимый поступок».

– Послушай, – сказал Матье, – это недоразумение: меня очень мало беспокоит, буржуа я или нет. Я хочу только одного, – он закончил фразу сквозь зубы с неким стыдом, – сохранить свою свободу. – А я бы посчитал, что свобода состоит в том, чтобы смотреть в лицо ситуациям, в которые ты попал по собственной воле, и принимать на себя всю ответственность за них. Но ты, безусловно, другого мнения, ты осуждаешь капиталистическое общество, и тем не менее ты служащий и афишируешь свою симпатию к коммунистам, но ты поостерегся ввязываться в эту свару, ты даже не голосовал. Ты презираешь буржуазию, и все-таки ты буржуа, сын и брат буржуа, и сам живешь, как буржуа.

– От себя ты скрываешь, – сказал Жак, – что ты стыдливый буржуа. Я вернулся к буржуазии после многих блужданий, я заключил с ней брак по расчету, но ты буржуа по вкусам, по характеру, и твой характер толкает тебя к браку. Ибо ты женат, Матье, – изрек он. – Вот так новость! – изумился Матье. – Да, ты женат, только ты утверждаешь обратное, потому что у тебя есть наготове всевозможные теории. У тебя установилась с этой молодой женщиной некая традиция: четыре раза в неделю ты преспокойно приходишь к ней и проводишь с ней ночь. Это длится уже семь лет, но для тебя это всего лишь приключение; ты ее уважаешь, ты чувствуешь по отношению к ней некие обязательства, ты не хочешь ее бросать. И я совершенно уверен, что ты с ней ищешь не только удовольствия, я даже полагаю, что с течением времени удовольствие, каким бы сильным оно ни было вначале, должно притупиться. На самом же деле вечером ты садишься рядом с ней и подробно рассказываешь о событиях дня и спрашиваешь у нее совета в трудных случаях. – Конечно, – сказал, пожимая плечами, Матье. Он злился на себя. – Так вот, – продолжал Жак, – скажи, чем это отличается от брака… от фактически совместного проживания? – От фактически совместного проживания? – иронически повторил Матье. – Прости, но это ерунда. – Ну уж! – воскликнул Жак. – Я предполагаю, что для тебя не так-то легко от этого отказаться. «Он никогда так не говорил, – подумал Матье, – он берет реванш. Нужно было уйти, хлопнув дверью». Но Матье знал, что останется до конца: у него возникло агрессивное и недоброжелательное желание узнать мнение брата. – Почему ты говоришь, что мне это было бы нелегко? – Потому что так ты обеспечил себе удобный вариант, видимость свободы: ты имеешь все преимущества брака и пользуешься своими принципами, чтобы отказаться от его неудобств. Ты отказываешься узаконить ситуацию, и это тебе нетрудно. Если кто-то от этого страдает, то только не ты. – Марсель разделяет мои суждения о браке, – сказал Матье высокомерно; он слышал, как произносит каждое слово, и был сам себе противен.

Матье подозвал такси. Теперь он торопился остаться один. – До свидания, – сказала Ивиш, не глядя на него. Матье подумал: «А «Суматра»? Идти мне туда потом или нет?» Но ему больше не хотелось видеть ее. Такси отъехало, несколько мгновений Матье с волнением провожал его глазами. Затем в нем опустился какой-то шлюз, и он стал думать о Марсель.

Ивиш обернула локон вокруг пальца и дернула, как бы желая вырвать его с корнем. И вдруг быстро добавила, уставившись на носки своих туфель: – Вы недурно устроены и ничем не поступитесь даже за все золото мира. – Вот оно что! – воскликнул Матье. – А что вы об этом знаете? – Таково мое впечатление: ваша жизнь определилась, и ваши идеи тоже. Вы протягиваете руку к вещам, если считаете, что они в пределах вашей досягаемости, но с места не сдвинетесь, чтобы взять их. – Что вы об этом знаете? – повторил Матье. Он не находил ничего другого: он считал, что она права. – По-моему, – устало сказала Ивиш, – вы не хотите ничем рисковать, вы для этого слишком умны. – Она фальшиво добавила: – Но раз вы полагаете, что вы другой… Матье внезапно подумал о Марсель, и ему стало стыдно. – Нет, – сказал он тихо, – я такой, как вы думаете. – Ага! – победно вскричала Ивиш. – Вы… вы находите это достойным презрения? – Наоборот, – снисходительно уронила Ивиш. – Я считаю, что так лучше. С Гогеном жизнь была бы невозможной.

– Это он… уехал? – вдруг спросила Ивиш. – Да, – с готовностью ответил Матье, – хотите, расскажу вам его историю? – Думаю, что я ее знаю: у него была жена, дети, так ведь? – Да, он работал в банке. По воскресеньям отправлялся в пригород с мольбертом и красками. Таких у нас называют воскресными художниками. – Воскресными художниками? – Да; сначала он был как раз таким, то есть любителем, малюющим картины, как другие ловят удочкой рыбу. Это он делал отчасти ради здоровья, потому что пейзажи рисуют на природе и дышат при этом свежим воздухом. Ивиш засмеялась, но совсем не так, как ожидал Матье. – Вас забавляет, что он начинал воскресным художником? – с беспокойством спросил Матье. – Я думала о другом. – О чем же? – Я подумала: а существуют ли воскресные писатели? Воскресные писатели, обыватели, которые каждый год пишут по новелле или по пять-шесть стихотворений, дабы внести немного романтики в свою жизнь. Здоровья ради. Матье вздрогнул. – Вы хотите сказать, что я один из них? – шутливо спросил он. – Но видите, к чему это приводит? В один прекрасный день, может, и я махну куда-нибудь на Таити. Ивиш повернулась и посмотрела ему прямо в лицо. Она выглядела сконфуженной: должно быть, она сама поразилась собственной дерзости. – Меня бы это удивило, – проронила она почти беззвучно.

Пожалуй, лучше всего делать записи изо дня в день. Вести дневник, чтобы докопаться до сути. Не упускать оттенков, мелких фактов, даже если кажется, что они несущественны, и, главное, привести их в систему. Описывать, как я вижу этот стол, улицу, людей, мой кисет, потому что ЭТО-ТО и изменилось. Надо точно определить масштаб и характер этой перемены. Взять хотя бы вот этот картонный футляр, в котором я держу пузырек с чернилами. Надо попытаться определить, как я видел его до и как я теперь

Слова были не лишены некоторого мрачного очарования.

Это была совсем новая мысль, ее нужно было многократно прокрутить в голове, осторожно понюхать.

Его одиночество было таким полным под этим прекрасным небом, ласковым, как чистая совесть, среди этой суетливой толпы, что он был ошеломлен, что еще существует; он должен быть ночным кошмаром какого-то существа, которое вот-вот проснется.