Отзывы на книги автора «Юрий Лотман»

"Подробнейший и очень интересный комментарий Лотмана.
Дает прекрасное представление о всех аспектах русской жизни времен Евгения Онегина - воспитании, образовании, дворянском быте, имущественном положении и т.д.
Очень интересно противопоставление города и деревни, Москвы и Петербурга.

Очень рекомендую, и не только любителям Онегина и Пушкина, но и всем любителям классической русской литературы.

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ: Нормативная лексика! 25+

Интеллектуальная мощь мирового уровня

Интеллектуальна мощь Юрия Михайловича поражает и завораживает. Рассказывать о сложном простым, не примитивным, а именно простым языком - счастливый дар мощного интеллекта. Кстати. "просто о сложном" - это не о биографии АС. "Структура художественного текста" или "Внутри мыслящих миров" - когнитивные тренажеры высочайшего уровня. Но!

Дар говорить о простом - сложно, где "сложность" - синоним занимательности, неожиданного ракурса - это к Лотману. Вообще-то книжка попалась на глаза случайно. И не переломные для России две даты: 1812 и 14 декабря 1825 - а ведь так тянет поискать аналогии или подсмотреть ответы - как Отчизна выбиралась и выбирала траектории дальнейшего пути, - нет, не это стало решающим моментом в выборе книжки для чтения. Нет. Чуйка: Лотман - это вершина, это -глыба не мертвого, но жизнеутверждающего академизма. Подозреваю. что нами, нашей наукой все вершины уже пройдены, не хватит кислорода и воли к новому подъёму.

История a-la Радзинский&Парфенов

Невозможно говорить о Лотмане и не посмотреть на то, что "стало" с исследованиями пост-лотманскими. История a-la Радзинский или Парфенов - это как Пушкин-Лотман и Радзинский-Парфенов-Булгарин. Последние были популярнее и Пушкина, и Лотмана. Да и сколько Булгариных в последние-то времена появилось! Одних налоговых задолженностей - на миллиарды. Но об этом чуть позже: капитализму не 30 российских лет, много больше и Лотман замечательно написал об оборотной стороне победы АС за авторские права и гонорары.

Кстати. Лотманоский подход настолько по-научному строг, безупречно строг, что принцип историзма, возникновение которого, его научное применение, было "повешено" на Маркса, что является неправдой, - так вот, Лотман настолько продуманно и филигранно вводит его в текст, а точнее - он руководствуется им в развертывании повествования, в структурировании авторского текста, что не замечаешь его, как не обращаешь внимание на сердечный ритм или дыхание. К чему я? К тому, что явление миру той или иной, как говорили в XIX веке, физиономии - явление строго закономерное, потому что нечто возникшее либо умирает почти мгновенно, либо обретает силу. В случае науч-попа типа Радзинского - в обществе есть запрос на лайтовый текст, ну, как бы приобщающий к чему-то явно неординарному.

Философия повседневной жизни

Казалось бы: о чём ещё не писали "про Пушкина"?
Родительский дом, не ставший для него Домом; родители безалаберные и бесхозяйственные, не упомянутые Поэтом нигде и ни разу, по крайней мере в позитивной коннотации; безденежье как константа жизни; последний вопрос в одном из последних писем к жене: о чем я думаю? И ответ: на что жить будем? Да, всё это известно. Но как ЮМ разворачивает картину именно повседневной жизни, которую нужно прожить ежесекундно. И на что-то нужно жить в буквальном смысле. Третья глава - прочтите круг даже не забот, а какого-то отчаянья по поводу несоответствия материальных возможностей кругу обязательных для человека дворянского сословия ритуалов и трат. Как и на что жить? А ещё глубже: что ты чувствуешь, живя...проживая...не соответствуя своему кругу? И ещё глубже: Лотман ставит совсем нетривиальный вопрос: как он не сломался? Как не потерял себя и свое призвание? В условиях, где подобный исход - самый вероятный.
Вывод, который делает ЮМ: Пушкин гениален не только, как Поэт. Он совершенно гениально выстроил свой путь как личность, миновав сцилло-харибдовские искушения. Более того: хочу привести достаточно длинную цитату из письма АС брату, такой, своеобразный моральный...кодекс, наверное. Совершенно выстраданный.

"Осенью 1822 г. Пушкин написал брату Льву письмо — характерный кодекс гордости незащищенного человека во враждебном ему обществе: «...твое поведение надолго определит твою репутацию и, быть может, твое благополучие.

Тебе придется иметь дело с людьми, которых ты еще не знаешь. С самого начала думай о них все самое плохое, что только можно вообразить: ты не слишком сильно ошибешься. Не суди о людях по собственному сердцу, которое, я уверен, благородно и отзывчиво и, сверх того, еще молодо; презирай их самым вежливым образом: это — средство оградить себя от мелких предрассудков и мелких страстей, которые будут причинять тебе неприятности при вступлении твоем в свет.

Будь холоден со всеми; фамильярность всегда вредит; особенно же остерегайся допускать ее в обращении с начальниками, как бы они ни были любезны с тобой. Они скоро бросают нас и рады унизить, когда мы меньше всего этого ожидаем.

Не проявляй услужливости и обуздывай сердечное расположение, если оно будет тобой овладевать: люди этого не понимают и охотно принимают за угодливость, ибо всегда рады судить о других по себе.
Никогда не принимай одолжений. Одолжение, чаще всего, — предательство. — Избегай покровительства, потому что это порабощает и унижает.

Я хотел бы предостеречь тебя от обольщений дружбы, но у меня не хватает решимости ожесточить тебе душу в пору наиболее сладких иллюзий. То, что я могу сказать тебе о женщинах, было бы совершенно бесполезно. Замечу только, что чем меньше любим мы женщину, тем вернее можем овладеть ею. Однако забава эта достойна старой обезьяны XVIII столетия. Что касается той женщины, которую ты полюбишь, от всего сердца желаю тебе обладать ею.

Никогда не забывай умышленной обиды, — будь немногословен или вовсе смолчи и никогда не отвечай оскорблением на оскорбление.

Если средства или обстоятельства не позволяют тебе блистать, не старайся скрывать лишений; скорее избери другую крайность: цинизм своей резкостью импонирует суетному мнению света, между тем как мелочные ухищрения тщеславия делают человека смешным и достойным презрения.

Никогда не делай долгов; лучше терпи нужду; поверь, она не так ужасна, как кажется, и во всяком случае она лучше неизбежности вдруг оказаться бесчестным или прослыть таковым.

Правила, которые я тебе предлагаю, приобретены мною ценой горького опыта. Хорошо, если бы ты мог их усвоить, не будучи к тому вынужден. Они могут избавить тебя от дней тоски и бешенства. Когда-нибудь ты услышишь мою исповедь; она дорого будет стоить моему самолюбию, но меня это не остановит, если дело идет о счастии твоей жизни»

На секундочку: самому Пушкину 23 года.

Наверное, вставку, которую я хочу сейчас сделать "не по теме" в том смысле, что она - о глубине мысли ЮМ, о его потрясающем мастерстве тончайшего ученого, досконально знающего предмет исследования. Давайте посмотрим, с какой детализацией понимания он анализирует пушкинские тексты в теснейшей связи с его умонастроением в той же Южной ссылке. Снова длинная цитата: "Основной чертой этого образа (речь об образе поэта в романтизме) было «поэт-беглец» или «поэт-изгнанник». В известном смысле «беглец», добровольно покинувший родину, и «изгнанник», принужденный ее оставить насильственно, в этой системе идей выглядели как синонимы. Характерно, что в поэме «Цыганы» даже медведь, которого на цепи водит Алеко, назван «беглец родной берлоги», хотя он, очевидно, в романтической терминологии должен был бы быть назван узником. Однако между этими двумя идеями-образами было и известное различие, и они по-разному влияли на биографическую реальность и ее трактовку". Даже медведь!

Поэт и народ, поэт и Родина.

Лучше самого АС не скажешь, цитата, которая сейчас будет приведена, мало встречающаяся. По крайней мере при моем постоянном интересе к "нашему всему", я никогда не встречал её: "В неоконченном пушкинском «Романе в письмах» (конец 1829 г.) герой, явно близкий к авторской точке зрения, писал другу: «Я без прискорбия никогда не мог видеть уничижения наших исторических родов; никто у нас ими не дорожит, начиная с тех, которые им принадлежат. Да какой гордости воспоминаний ожидать от народа, у которого пишут на памятнике: Гр<ажданину> Ми<нину> и кн.<язю> Пожарскому. Какой К.<нязь> П.<ожарский>? Что такое гр<ажданин> Ми<нин>? Был Окольничий кн<язь> Дм.<итрий Михайлович Пожарский> и мещ<анин> Козь<ма> Минич Сухор<укой>, выборный чело<век> от всего Г<осударства>. Но отечество забыло даже настоящие имена своих избавителей. Прошедшее для нас не сущ<ествует>. Жалкой народ!»
Эти горькие слова Пушкин вложил в уста героя неаристократического происхождения, что должно подчеркнуть, что речь идет не о сословных привилегиях, а о культурном наследии народа:

Два чувства дивно близки нам —
В них обретает сердце пищу —
Любовь к родному пепелищу,
Любовь к отеческим гробам.
Животворящая святыня!
Земля была <б> без них мертва,
Как ......... пустыня
И как алтарь без божества (III, 242).
В ранних вариантах стихотворения эти чувства расшифрованы как связь гордости предками, любви к ушедшим поколениям («...к мертвым прадедам любовь») и чувства собственного достоинства:
На них основано от века
По воле Бога самого
Самостоянье человека
Залог величия его".

Настоятельно рекомендую, кому интересна данная тема, настоятельно рекомендую: посмотрите, прочтите как эволюционирует отношение АС к "народу": в революционном процессе, в военное время, к народу гор и равнин. В конце концов декабристы - тоже народ. И Булгарин тоже. Разумеется, "народ" для Пушкина не то же самое, что для нас сейчас. Нужно было прожить эти почти 200 лет, чтобы осмысливать громадную проблему так, как это делаем мы сейчас, и всё равно делаем это по-разному.
В конце концов,замечание, упрек то ли Бенкендорфа или кого-то из круга императора декабристам: а сами-то вы сколько душ освободили? - не на пустом месте. Прислуга явно не ровня дворянам.

Пушкин - гений "науки страсти нежной"

В одесский период Южной ссылки, как оказалось, АС испытал настолько глубокое и сильное чувство, что спустя девять лет, накануне-накануне своей свадьбы, он пишет такой же страстной силы письмо к той, что завладела умом и сердцем АС тогда, в Одессе. Кто знал об этом? Я - нет, впервые прочел в "Биографии". А вообще ни тенью не упомянув известный "Список", как ЮМ раскрыл эту тему! Какое место это чувство занимало в жизни и мужчины, и женщины той эпохи (в лучшем случае, брак, первоначально и в основном заключавшийся из более общих соображений, чем "чувство", перерастал со временем в дружеские, спокойные отношения между супругами, а в худшем - прочтите или догадайтесь сами).

"Парился" ли АС своей явно не особо интересной (не экзотической, а именно интересной) внешностью? Лотман не приводит ни одного свидетельства по этому поводу. А многочисленность и разной степени "влюбленностей" было...да хватит и по нынешним временам не на одну жизнь. Харизма и безусловная гениальность, не сразу принятая всеми, как всегда, - самые надежные ключи в дома или дворцы успеха. Но заплатил ли АС свою цену за это? Речь даже не о дуэли, - нет. Непонимание и уж точно отсутствие страсти к мужу со стороны Натальи Николаевны, "решавшей"свои наследственные проблемы выходом замуж. Разве это не цена? С другой стороны, пушкинский гений всё понимал и, скорее всего, принимал как данность. A propos. Если в быту, повседневной жизни, супруги говорили на французском, то их письма - исключительно на русском языке.

Не продается вдохновенье, но можно рукопись продать

Кому из классиков платили "много"? Я слышал только о Толстом.
Как оказалось, бумагомаранье - плод достатка и досуга, почти как философия. И вообще ни разу не рассматривалось как достойное достойной же оплаты занятие. Ну, так оказалось. Гнедич, издатель, заработал кучу денег на "Руслане и Людмиле", а автор...ну, не очень. И оказалось, что Гнедич-то прав: по тем временам и понятиям авторское право и оплата за произведения были в зачаточном состоянии. И Гнедич нисколько АС не обманывал. Исключительно нужна заставила АС вступить на тропу войны и выиграть в конечном итоге. А Гнедич, Николай Иванович, переводчик "Одиссеи", по результату остался с носом. Да ещё и заслужил от АС соответствующих высказываний по поводу художественного уровня этих переводов.

Так вот. Победа Пушкина в войне с издателями, имела свою цену, как пишет ЮМ. Как в любом подобном случае, где появляются деньги и возможность их заработать, там появляются любители и профессионалы этих "бизнесов", что и получилось с АС или Булгариным, который коммерчески был много успешней "нашего всего". "Элементы капитализма", - так ЮМ охарактеризовал эту ситуацию.

Вместо заключения.

Так что же делает эту книжку вершиной жизнеутверждающего академизма в пушкиноведении?
Конечно, глубина и богатство оттенков лотмановской мысли. Ученый-структуралист, ученый-академист, - как могло быть иначе в создании невероятно многослойного контекста произведения? Его художественный и научный методы, не уступающие, но дополняющие друг друга, основанные на мощнейшем фундаменте познания, научных теорий и художественной интуиции, что личность "поэта и гражданина" предстает в свете Вечности, которой, собственно, и принадлежит.

Юрий Михайлович Лотман известен как теоретик семиотики. Он рассматривал элементы культуры как систему, которая сохраняет знания. Также он известен «Беседами о русской культуре», в которых рассказывает о нравах 19 века.
Подходя к этой книге, я хотела выяснить, вступил ли Пушкин в «Орден русских рыцарей» в период Южной ссылки. Пушкин был близок ордену Орлова, однако не был принят в его ряды. Узнала, что, находясь в Кишиневе, поэт вступил в масонскую ложу «Овидий». Ложа просуществовала недолго: в 1822 году император подписал указ о запрещении тайных обществ и масонских лож. Да, с 1822 года декабристские союзы, от Пестелевского до Пущинского, тоже были под запретом. Пушкин недолго был масоном и не вошел ни в одно декабристское общество. Зачем мне нужна была эта информация? Пустое любопытство. Благодаря своему суетному умишку я прочла одно из чудеснейших биографических исследований. Хочу еще.
Лотман пишет так, что известный поэт оживает под слоями бронзы. Благодаря объективно-субъективному подходу ореол таинственности, который окружает любую знаменитость, меркнет. Теперь символ становится человеком, который подчиняется тем же психологическим законам, что и все люди.
Литературовед открывает читателю, что Пушкин, будучи артистической личностью, живет с несколькими масками. В процессе жонглирования масками Пушкин не теряет свое я, но только обогащает внутренний мир. Примеряя разные личины, Пушкин становится опытнее, сильнее, талантливее. Пушкин многолик, но един. Цель и задачи поэта не меняют своего качества из-за смены декораций. Тот, кто однажды осознал себя Поэтом, всегда был верен своему идеалу, даже после физической смерти. Присутствие создателя чувствуется при чтении произведений. Разве это не бессмертие?
Лотман выделяет одним из лейтмотивов пушкинской жизни – стремление обрести Дом. Никогда не думала о Пушкине как о человеке-поэте, лишенном Дома с атрибутами очага, семейственности, простых до вульгарности шуточек между близкими людьми. Юрий Михайлович доказательно рассуждает о том, что Пушкин так дорог русскому сердцу еще и потому, что создал в своих произведениях миф о Доме. Вспомнить «Капитанскую дочку» – семейства Гриневых и Мироновых: маленькие семейные мирки так и манят глубинной нежностью, сонно-упорядоченным бытом. Члены семьи понимают друг друга с полувзгляда, они держатся одних и тех же принципов. Оказывается, это был идеал семьи для Пушкина. Никогда не думала о чувствах автора, перечитывая это произведение.
Также Лотман суммирует результаты исследований пушкинистов, благодарно, указывая их работы в сносках. Мой список к прочтению пополнился пятью книгами.

Юрий Михайлович Лотман (1922–1993) — фигура, чье имя неразрывно связано с развитием семиотики как науки о знаках и их системах. Его книга "Структура художественного текста" представляет собой одно из ключевых произведений Тартуской семиотической школы, которую Лотман основал и возглавлял. Этот труд — не просто исследование литературы, а фундаментальная попытка осмыслить искусство как сложную знаковую систему, сопоставимую с языком.

Лотман был не просто ученым, а мыслителем, чьи идеи изменили подход к изучению культуры и искусства. Родившись в Петрограде, он прошел путь от участника Великой Отечественной войны до профессора Тартуского университета, где его лекции собирали студентов и коллег со всего Советского Союза. Его вклад в семиотику, культурологию и литературную теорию трудно переоценить: Лотман показал, что искусство — это не только эстетический объект, но и инструмент познания, который формирует наше восприятие реальности.

"Структура художественного текста" предлагает читателю взглянуть на искусство как на многослойную систему, где каждый элемент — будь то слово, образ или композиция — выполняет определенную функцию. Лотман утверждает, что художественный текст отличается от других форм коммуникации своей многозначностью и способностью создавать новые смыслы в зависимости от контекста и восприятия. Книга структурирована таким образом, чтобы последовательно раскрывать эту идею через ряд ключевых тем.

Основные темы и концепции:

1. Искусство как язык.
Лотман рассматривает искусство как особый тип коммуникации, где знаки (слова, цвета, звуки) организованы в систему, подобную языку. Однако, в отличие от повседневной речи, художественный язык допускает неоднозначность и требует активного участия интерпретатора.

2. Структура и значение.
Автор анализирует, как структура текста — его ритм, повторы, композиция — формирует смысл. Например, он показывает, что даже "случайные" элементы в произведении подчинены общей системе и несут смысловую нагрузку.

3. Текст в контексте культуры.
Лотман подчеркивает связь художественного текста с окружающей его культурной средой. Текст не существует в вакууме: он взаимодействует с традициями, историей и другими произведениями.

4. Системные и внесистемные элементы.
Одна из оригинальных идей книги — различение элементов, которые подчиняются внутренней логике текста, и тех, что нарушают эту логику, создавая напряжение и новый смысл.

5. Конструктивные принципы и композиция.
Лотман подробно разбирает, как выбор элементов и их последовательность формируют художественное целое. Он уделяет внимание таким аспектам, как сюжет, пространство и персонажи.
Лотман иллюстрирует свои идеи на материале самых разных видов искусства. Например, в разделе о поэзии он анализирует стихотворения Александра Пушкина, показывая, как ритм и рифма усиливают семантическую глубину текста. В другом месте он обращается к живописи, разбирая композицию картин и взаимодействие визуальных знаков. Упоминается даже кинематограф, что подчеркивает универсальность его подхода. Один из ярких примеров — разбор "Евгения Онегина", где Лотман демонстрирует, как структура романа в стихах отражает конфликт между индивидуальностью и общественными нормами.

Лотман предлагает совершенно новый инструментарий для анализа искусства, который позволяет увидеть его логику и скрытые смысли. Его подход опередил время и остается актуальным для современных исследований.

Книга применима не только к литературе, но и к живописи, музыке и другим формам искусства. Это делает ее ценным ресурсом для междисциплинарных исследований. Лотман не ограничивается поверхностным описанием: он выстраивает целостную теорию, подкрепленную примерами и логическими выводами.

Книга побуждает пересмотреть привычные представления об искусстве и начать анализировать произведения на более глубоком уровне.
Безусловно, неподготовленный читатель столкнется со сложностями. Текст насыщен терминами из семиотики и лингвистики ("парадигматическая структура", "синтагматическая ось"), что может отпугнуть тех, кто не знаком с этой областью. Лотман предполагает определенный уровень эрудиции, что делает книгу менее доступной для широкой аудитории. Некоторые идеи, такие как "внетекстовые структуры" или "семиотическое напряжение", требуют дополнительных разъяснений или примеров для полного понимания абстрактных сущностей и концепций.

Художественный текст – сложно построенный смысл. Все его элементы суть элементы смысловые.

Эта мысль лежит в основе всей книги: в искусстве нет случайностей, каждый элемент значим.

Искусство является великолепно организованным генератором языков особого типа, которые оказывают человечеству незаменимую услугу.

Лотман подчеркивает уникальную роль искусства в познании мира.

Пересказывая стихотворение обычной речью, мы разрушаем структуру и, следовательно, доносим до воспринимающего совсем не тот объем информации.

Здесь автор объясняет, почему художественный текст нельзя свести к простому содержанию.

Идея в искусстве – всегда модель, ибо она воссоздает образ действительности.

Эта цитата отражает взгляд Лотмана на искусство как на способ моделирования реальности.

Читая "Структуру художественного текста", я ощутила, как привычные произведения — будь то стихи Пушкина или картины Рембрандта — начинают раскрываться с новой стороны. Их хочется срочно перечитать уже с новыми знаниями и сквозь новую призму. Лотман учит видеть за поверхностью текста целую систему взаимосвязанных элементов, что превращает чтение или созерцание в интеллектуальное приключение. Однако временами я чувствовала себя перегруженной абстрактными рассуждениями и мне приходилось перечитывать отдельные страницы, чтобы уловить их суть. Но это лишь продлило и усилило удовольствие от книги.

Я оцениваю книгу очень высоко. Это выдающееся исследование. Рекомендую ее тем, кто уже имеет базовые представления о литературе и готов к серьезной интеллектуальной работе.

"Структура художественного текста" — это не просто книга, а целая методология, которая меняет наше понимание искусства. Юрий Михайлович предлагает нам ключ к расшифровке художественных произведений, показывая, как они работают на уровне знаков, структур и смыслов. Это сложная, но чрезвычайно важная книга для тех, кто хочет глубже понять природу творчества и его место в культуре. В контексте литературной теории и культурологии этот труд занимает заслуженно почетное место, продолжает вдохновлять и провоцировать новые исследования всех причастных и интересующихся.

Я пишу эту рецензию от себя как читателя, который пытался с двух ног ворваться в теорию литературы и литературоведение и проиграл. Было сложно, было запутанно, непонятно. Множество новых терминов постоянно отправляли меня искать информацию на стороне и всё равно большая часть так и осталась мной не понята, но всё же я попробую донести до вас некую общую информацию о книге.

Юрий Лотман, один из ведущих представителей советской семиотики и структурализма, в своей работе "Структура художественного текста" предлагает глубокий и многослойный анализ литературных произведений через призму структурного подхода. Эта книга стала классикой в области теории литературы и семиотики, но при этом остается сложным и насыщенным материалом, требующим внимательного и вдумчивого чтения. Лотман демонстрирует уникальный подход к анализу текста, рассматривая его как систему знаков и структур.

Художественный текст — это не просто последовательность слов, а сложная структура, где каждый элемент имеет свое значение и функцию.

Книга богата примерами из классической литературы, что делает теоретические выкладки более наглядными. Лотман анализирует произведения Пушкина, Достоевского, Толстого и других авторов, показывая, как структурные элементы формируют смысл и эмоциональное воздействие текста, стремясь соединить формальный анализ с актуальными культурными реалиями.

Структурный анализ художественного текста делает возможным не только выявление его внутренней логики, но и осознание тех культурных и исторических контекстов, которые обусловливают это произведение.

Несмотря на это, книга по своей сути является учебником, и её следует рассматривать как основной источник для студентов, изучающих литературную теорию, но что бы досконально понять весь смысл текста, нужно потратить очень много времени на детальное изучение и тогда, возможно, откроются новые горизонты понимания литературы как искусство, которых я к сожалению не достиг.

Необходимость искусства родственна необходимости знания, а само искусство - одна из форм познания жизни, борьбы человечества за необходимую ему истину.

Одной из главных сложностей книги является ее терминологическая насыщенность. Лотман активно использует понятия из семиотики, лингвистики и теории литературы, что может затруднить восприятие для неподготовленного читателя. Ещё одной трудностью я бы выделил то, как автор перескакивает с одного аспекта анализа на другой, не всегда четко связывая их между собой. Текст, сам по себе невероятно сложен, так ещё и постоянно потеря нити повествования сбивает концентрацию и приходится постоянно возвращаться к уже прочитанному для лучшего понимания.

"Писательская" и "читательская" системы различны, но каждый владеющий литературой как неким единым культурным кодом совмещает в своём сознании оба этих различных подхода, подобно тому как всякий владеющий тем или иным естественным языком совмещает в своём сознании анализирующие и синтезирующие языковые структуры.

Книга однозначно представляет собой фундаментальный труд, который будет полезен всем, кто интересуется теорией литературы, семиотикой и механизмом создания художественного текста. Однако книга требует серьезного подхода и готовности погрузиться в сложный теоретический материал. Для меня, не знакомого с терминологией и методами структурного анализа, она оказалась чрезвычайно трудной для восприятия. Но как говорил Джим Лоулесс "Иди туда, где страшно", поэтому я не закрыл для себя эту тему и продолжу чтение и изучение подобных материалов.

Это очередное переиздание известной книги 1981 г. Добавлены многочисленные картинки, в связи с чем редакция несколько изменила заглавие:

Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин: иллюстрированная биография писателя. — М.: Проспект, 2023. — 272 с., ил. — Тираж 3.000 экз.

Юрий Михайлович Лотман (1922—1993) — фигура культовая в некоторых гуманитарных кругах. Считается, что его главные научные достижения — в области семиотики, то есть загадочной науки, простым смертным заведомо недоступной. Но меня Лотман интересует главным образом как пушкинист. В 1980 г. он издал подробный и очень толковый комментарий к «Евгению Онегину»; в следующем году — книжку о Пушкине (ту самую, о которой у нас пойдёт речь). На этих двух позициях ему удалось сделать неплохой гешефт: обе книги вскоре были переизданы огромными тиражами (что предполагает и огромный гонорар, несмотря на их бледный вид и копеечную стоимость).

Лотман Ю.М. Роман А. С. Пушкина «Евгений Онегин». Комментарий: Пособие для учителя. 2-е изд. — Л.: Просвещение, 1983. — 416 с. — Тираж 400.000 экз.

Лотман Ю.М. Александр Сергеевич Пушкин. Биография писателя: Пособие для учащихся. 2-е изд. — Л.: Просвещение, 1983. — 255 с., 0,25 л. ил. — (Серия «Биография писателя»). — Тираж 400.000 экз.

Эту информацию непременно надо учитывать, оценивая книжку о Пушкине, иначе многое останется непонятным. Формально эта книжка адресована советским школьникам («пособие для учащихся»). Но содержание показывает, что на школьников, с их интересами и уровнем развития, автор плевать хотел; на самом деле книга адресована совсем другим читателям — редакторам издательства «Просвещение» и советскому цензору, представителю Главлита. Лотман прекрасно понимал, с кем имеет дело, и чего хотят эти люди от автора книги о Пушкине: хотят советский вариант «жития». И Лотман изящно этот запрос удовлетворяет, используя хорошо известную ему, как литературоведу, средневековую схему. Вот как её формулирует один наш современник, пытающийся следовать той же архаичной традиции:

Житие святого, как правило, напрямую не связано с историческими фактами. Во многих житиях не указаны даже годы жизни, конкретные города, посёлки или деревни, где происходили те или иные события. Есть только рассказ о духовных подвигах, чудесах, знамениях. Именно этим житийная литература в первую очередь отличается от подробной биографии. Конечно, для современного светского читателя важно нащупать грань между житием и биографией. Эту грань я определяю как жизнеописание; их я и создаю. Моя задача при этом — сохранить духовность содержания и описание подвига, дополнив их фактологией: когда человек жил, что он делал, как это было связано с событиями соответствующей исторической эпохи.
(Ковалев-Случевский К.П., в интервью сетевому изданию «Православная Москва», 01.06.2018)

Всё это с поразительной точностью соответствует жизнеописанию Пушкина, вышедшему из-под пера Лотмана в 1981 году. Он явно задался целью сообщить как можно меньше фактов. И порассуждать пространно о духовных подвигах Пушкина, дав при этом собственную трактовку его личности. При этом автор отнюдь не свободен, он подлаживается под господствующую в СССР идеологию. В частности, навязчиво подчёркиваются связи Пушкина с декабристами (в текстовой части книги 267 страниц; слова «декабрист» и производные от него употреблены автором 125 раз). Выброшены из повествования (и полагаю, что вполне сознательно) самые яркие эпизоды, известные нам по мемуарной литературе. Нет, например, знаменитой сцена с Милорадовичем, столь живо описанной Иваном Пущиным.

... в одно прекрасное утро пригласил его полицеймейстер к графу Милорадовичу, тогдашнему петербургскому военному генерал-губернатору. Когда привезли Пушкина, Милорадович приказывает полицеймейстеру ехать в его квартиру и опечатать все бумаги. Пушкин, слыша это приказание, говорит ему: «Граф! вы напрасно это делаете. Там не найдете того,что ищете. Лучше велите дать мне перо и бумаги, я здесь же всё вам напишу» (Пушкин понял, в чем дело). Милорадович, тронутый этою свободною откровенностью, торжественно воскликнул: «Ah, c'est chevaleresque»[«А, это по-рыцарски»], – и пожал ему руку.
Пушкин сел, написал все контрабандные свои стихи и попросил дежурного адъютанта отнести их графу в кабинет. После этого подвига Пушкина отпустили домой и велели ждать дальнейшего приказания.

Отбросив подавляющее большинство мемуарных анекдотов такого рода, Лотман предельно насытил текст собственными глубокомысленными рассуждениями (не слишком доступными детям школьного возраста, для которых книга якобы была предназначена). Особо показательны многостраничное отступление о «романтическом поведении» (с. 63—67) и абзац о «творческой личности», с глухой ссылкой на авторитет какой-то «современной психологии» (с. 74). Нередки нарушения хронологии, забегание вперёд. Встречаются слабо мотивированные обращения к творчеству Лермонтова, Льва Толстого, Блока и Пастернака (иногда даже с цитатами, с. 172 и с. 205). При этом книга очень слабо заселена людьми, которые были современниками Пушкина. Даже два ближайших друга поэта лишь бегло упомянуты, и как! «Приятели младшего брата (Нащокин, Соболевский) становятся и его приятелями» (с. 32). Это ведь ещё исхитриться надо, так о них написать! Особенно обидно за С.А. Соболевского. Ну не напрасно ли Сергей Александрович возил Александра Сергеевича в 1826 г. по московским трактирам, поил и кормил за свой счёт?)) Нет, мир устроен несправедливо. Ты можешь тратить на друга бездну личного времени; можешь поселить его в своём доме на полгода; можешь вести его издательские дела; можешь расшибиться в лепёшку, отстаивая его жизненные интересы... А через 111 лет после твоей смерти в биографии твоего друга тебя упомянут один-единственный раз, мимоходом, да ещё и в уничижительном контексте... Вот и знайся после этого с великими людьми!

Слог Лотмана в этой книге высокопарный, местами до тошноты.

... Бросив на стол карту жизни и смерти, он этой страшной ценою вызвал духа Истории, который явился и всё расставил по своим местам. Пушкин ещё не испустил последнего вздоха, а уже сделалось ясно, что он родился для новой, легендарной жизни, что масштабы, которыми отныне меряются его имя и дело, таковы, что в свете их все геккерены и дантесы, уваровы и нессельроде и даже бенкендорфы и николаи просто не существуют. <...> Пушкин в какое-то мгновение, преображённый смертью, превратился в бронзовый памятник славы России.
(с. 207-208)

Только в одном месте прорвалась в текст живая черта личности Пушкина:

«...я бы хотел переслать тебе проповедь мою здешним мужикам о холере; ты бы со смеху умер, да не стоишь ты этого подарка» (XIV, 113),— писал он Плетневу. Содержание этой проповеди сохранилось в мемуарной литературе. Нижегородская губернаторша А.П. Бутурлина спрашивала Пушкина о его пребывании в Болдине: «Что же вы делали в деревне, Александр Сергеич? Скучали?» — «Некогда было, Анна Петровна. Я даже говорил проповеди». — «Проповеди?» — «Да, в церкви, с амвона. По случаю холеры. Увещевал их. — И холера послана вам, братцы, оттого, что вы оброка не платите, пьянствуете. А если вы будете продолжать так же, то вас будут сечь. Аминь!»[См.: Боборыкин П.Д. Воспоминания: в 2 т. М., 1965. Т. 1. С. 66]
(с. 200)

Здесь Пушкин очень мало похож на «бронзовый памятник славы России», не правда ли?

К сожалению, глубокомысленные высказывания Лотмана не всегда взвешены (а злые языки могут даже выразиться сильнее).

«Николай I, несмотря на торжественность коронационных празднеств, ясно понимал непрочность своего положения» (с. 152). Ну конечно: только что раздавив тайные общества и расправившись со всеми их участниками, чувствуешь себя особенно непрочно:)

«... дорога успокаивает, укачивает, отвлекает, в дороге быт и реальность отступают на задний план...» (с. 163) – это не о дорогах времён Пушкина (жалобы поэта на тяготы путешествия по России хорошо известны). Это о поездках автора книги (из Тарту в Ленинград и обратно) в комфортабельном железнодорожном вагоне второй половины XX века.

«Пушкин был атлетически сложен, хоть и невысок ростом» (с. 198). Выше Лотман упомянул мимоходом забавный эпизод: в Тригорском Пушкин мерялся поясами с 15-летней дочкой хозяйки, чтобы определить, чья талия стройнее. Очевидно, смысл словосочетания «атлетическое сложение» Лотману не очень ясен.

«Пушкин властно преображает мир, в который его погружает судьба, вносит в него своё душевное богатство, не даёт «среде» торжествовать над собой. Заставить его жить не так, как он хочет, невозможно» (с. 208). Ну явная же неправда: Николай Павлович вполне справился с задачей и заставил Пушкина жить не так, как он хотел. Пришлось, правда, много казённых денег на это дело ухлопать. Да Лотман и сам расскажет нам, в каких финансовых тисках жил Пушкин: «... В дальнейшем ему пришлось снова просить у Николая I ссуду в счёт будущего жалования. В 1836 году, по его собственному исчислению в письме министру финансов Канкрину, долг правительству исчислялся огромной суммой в 45000 рублей» (с. 239).

«Дубровский — естественный союзник народа», он же «передовой дворянин, носитель исторической традиции свободолюбия» (с.251). Отсылаю тех, кто давно читал «Дубровского», к той странице повести, где описывается обычное времяпровождение героя в Петербурге (гл. III).

Ну и, наконец, лучшее: экскурс в историю (с геополитической фантазией).

Предок Пушкина был не негр, а арап, т.е. эфиоп, абиссинец. Появление его при дворе Петра I, возможно, связано с более глубокими причинами, чем распространившаяся в Европе начала XVIII века мода на пажей-арапчат: в планах сокрушения Турецкой империи, которые вынашивал Петр I, связи с Абиссинией — христианской страной, расположенной в стратегически важном районе, в тылу неспокойного египетского фланга Турции, — занимали определённое место.
(с. 14)

Вот до каких «озарений» может довести человека углупление углубление в премудрые научные дисциплины, вроде семиотики.

О тексте сказано достаточно; теперь об издании 2023 г. 

К бумаге и переплёту претензий нет; иллюстраций гораздо больше, чем в прежних версиях – они почти на каждой странице. Беда только, что дизайнер расположил их, следуя нынешней издательской моде: суть её в том, размер картинки в идеале должен приближаться к размеру почтовой марки. И в ряде случаев этот идеал достигнут! А полностраничная иллюстрация на всю книгу ОДНА.

Есть и ещё некоторые претензии к иллюстрациям:

- прижизненные изображения Пушкина использованы не все;

- зачем-то помещена репродукция картины Врубеля «Демон», 1890 года (художник вдохновлялся, как известно, не пушкинским, а лермонтовским «Демоном»);

- портрет генерала И.И. Меллер-Закомельского традиционно выдаётся за портрет А.П. Ганнибала (с. 14), хотя над этим ещё Довлатов прикалывался в «Заповеднике» — повести, опубликованной ровно 40 лет назад, а написанной ещё раньше, в конце 1970-х гг.;

- ошибочно указаны инициалы графа Шереметева в подписи к его портрету (с. 238): он был Дмитрий Николаевич, то есть «Д.Н.», а не «П.Д»,как в книге.

А ещё мне жаль, что издательство обошлось без портрета автора на фронтисписе. Внешность-то у Лотмана была колоритная.

Зато очень порадовало меня, что в издании 2023 г. восстановлена пропущенная в издании 1983 г. ссылка на воспоминания П.Д. Боборыкина (откуда взята Лотманом сценка «проповеди» Пушкина болдинским мужикам, см. выше).

Опечаток в данном издании немного, причём все мной замеченные оказались забавными: «дом» превращается в «док» (с. 38): В.Н. Каразин, реальное лицо, вытесняется никогда не существовавшим В.Н. Карамзиным (с. 59); письма куда-то «посыпались» (с. 136, вместо «посылались»); армянский город Карс переименован (с. 162) в «Каре» - не то в честь пехотного построения, не то в честь женской причёски.

Но в целом моё мнение об издании скорее благоприятное. Чего я никак не могу сказать о тексте: он очень плох (в биографическом отношении бессодержателен, и к тому же идеологически устарел). Рекомендовать эту насквозь советскую книжку тем, кого интересует Пушкин, я не могу. Возможно, она подойдёт тем, кого интересует личность Лотмана. Хотя, мне кажется, им будет несколько досадно видеть основателя Тартуской семиотической школы в роли беспринципного гешефтмахера.

Прекрасная монография Юрия Лотмана посвящена подробному анализу поэтических текстов. Каковы принципы структурного анализа текста? Приступая к их рассмотрению, автор уделяет большое внимание специальным терминам. Рассматриваются термины «текст», «система», «системные элементы»; Лотман предлагает читателям обратить внимание на словари лингвистических терминов.

Я нашла в этой книге то, что ожидала увидеть, прочитать. Лотман анализирует конкретные произведения поэтов А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Ф.И. Тютчева, Н.А. Некрасова и других талантливых писателей, рассматривает особенности построения текстов, взаимосвязи их составных частей.

Проблема рифмы

«Рифма соединилась с поэзией и приняла на себя организующую метрическую функцию только с возникновением говорной, декламационной поэзии. Однако одну существенную сторону прозы она сохранила – направленность на содержание». … «Звучание рифмы связано непосредственно с её неожиданностью, то есть имеет не акустический или фонетический, а семантический характер».
Лотман рассматривает неожиданные для читателя рифмы в стихотворениях А.С. Пушкина (сивый--красивый), В. Маяковского (особо пылко – особа-кобылка) и другие.

Графический образ поэзии

«Любая система закономерностей в принципе может быть воспринята в поэзии как значимая». Поэзия отличается от неорганизованного текстового фона.
«Поэзия эпохи барокко, освободившись от обязательного союза с музыкой, настолько прочно слилась с рисунком, что сама воспринималась как разновидность изобразительного искусства»… «Особый этап в развитии графической стороны поэтического текста наступает в ХХ веке».
«В поэзии XIX века прочно завоевала себе место неточная рифма. Именно под её влиянием было обнаружено, что рифма – явление не графическое, а звуковое».

Стих как единство

«Рифма – граница стиха. А. Ахматова в одном из стихотворений назвала рифмы «сигнальными звоночками», имея в виду звонок, который при печатанье на пишущей машинке отмечает конец строчки. Отмеченность границы роднит стих со словом, а паузу в конце стиха – со словоразделом».
В данной монографии Лотман утверждает, что хорошее стихотворение одновременно правильное и неправильное. Монотонность всего стихотворения – его большой минус.
Лотман рассматривает так же вопрос восприятия текста как целого и композиции стихотворения. В этом разделе он пишет: «Дело в том, что произведение искусства ( разумеется, хорошее произведение искусства, то есть такой текст, который наилучшим образом и наиболее длительное время способен выполнять художественную функцию в системе текстов данной культуры или данных культур) в принципе неповторимо, уникально».

Во второй части монографии подробно анализируются произведения К.Н. Батюшкова, А.С. Пушкина, М.Ю. Лермонтова, Ф.И. Тютчева и других поэтов.

Эта книга будет интересна преподавателям, студентам филологам, поэтам начинающим, опытным и самой широкой читательской аудитории.

Должна признать, что для меня это провал. Мне банально не хватило отведённого Долгой прогулкой месяца для полного погружения в эту книгу, потому что я вообще не сведуща в приведённой в этом творении терминологии.
До этого месяца я вообще не знала кто такой Юрий Лотман и с моей стороны было максимально глупо позариться сразу на сборник (сначала я пыталась прочитать сборник Лотмана "Об искусстве", куда входит три его труда), но я буквально со вступления поняла, что это нереально прочитать качественно за месяц.
Для меня так же оказалось нереально читать эту книгу на ходу, потому что я спотыкалась буквально на каждом абзаце. Вот вы можете без раздумий сразу сказать что означают термины: "диалектический принцип мышления", "дефинция", "лингвоцентризм", "тартурская школа", "семиотика", "Пражский лингвистический кружок" и т.д. и т.п. ? Я - нет, как итог я гуглила каждое неизвестное мне слово, словосочетание и уже страницы к 20 я перестала понимать суть и начала раза по 2 перечитывать каждую страницу. Поэтому если вы такой же дилетант в научно-литературных текстах, как и я - настоятельно вас прошу выделить больше одного месяца на чтение трудов Лотмана.

Для того, чтобы акт художественной коммуникации вообще произошёл, необходимо, чтобы код автора и код читателя образовывали пересекающиеся множества структурных элементов, - например, чтобы читателю был понятен естественный язык, на котором написан текст.

Лотман определяет искусство - как одно из средств коммуникации, передающем связь между автором и зрителем/читателем, а любая коммуникация между индивидами может быть интерпретирована как язык. Т.е. искусство - это язык.
Далее рассматриваются вопросы о том, что роднит искусство с языками, а что делает его особенным.
Итог: искусство можно считать вторичным языком, а произведения искусства - текстом на этом языке.

Выбор писателем определённого жанра, стиля или художественного направления - тоже есть выбор языка, на котором он собирается говорить с читателем.

В какой-то момент мне показалось, что я читаю какой-то древний философский трактат, т.к. в отличии от привычных современному читателю утверждений и приподнесении идей авторов на блюдичке, Лотман как-будто рассуждает вместе с читателем и, хоть в его рассуждениях я мало что понимала, у меня всё равно было чувство, что мне именно рассказывают и показывают, с примерами, как пришли к этим мыслям, а не просто констатируют факт.

Текст автор характеризует тремя свойствами: выраженностью, отграниченностью, структурностью.

И в читательском, и в исследовательском подходе к художественному произведению издавна соревнуются две точки зрения: одни читатели считают, что главное - это понять произведение, другие - испытать эстетическое наслаждение;

В очередной раз убеждаюсь, что я из тех читателей, которым важно именно понять и если понять у меня не получается - книга быстро забывается и проходит для меня стороной, что по-сути означает зря потраченное время.

Иногда книга вообще напоминала мне учебники по программированию и языкам программирования. Там даже есть подобие уравнений.

Итогом своего труда Лотман считает, что изучение структуры художественного текста - это задача общенаучного значения. И я с ним согласна и уважаю этот многостраничный труд, поэтому и ставлю 7 звёзд, хоть и не поняла половину. Пожалуй, пойду почитаю что-нибудь попроще.

Я бы назвала язык Лотмана суховатым, потому что он изобилует фактами, но анализ романа (как и сам роман) мне так интересны, что я могу только пищать от восторга – как много всего можно сказать в художественном произведении. Вообще 19-й век мне особенно интересен как историческая и литературная эпоха. Лотман рассказывает обо всём, что так или иначе отразилось в романе, – о хозяйстве и денежных вопросах, дворянском жилье в городе и деревне, дне богатого и знатного человека и занятиях женщины-дворянки, балах, дуэли как процедуре восстановления чести, образовании и службе дворян, обычаях русской культуры начала 19 века. Дальше следует комментарий отдельных слов и выражений романа, начиная от заглавия и до строчек из десятой, сожжённой главы и из «Путешествия Онегина». Лотман привлекает сюжеты многочисленных русских и зарубежных произведений, перечисляет мемуары, написанные в «околопушкинскую» (и не только) эпоху. Поражает масштаб проведённой работы, с учётом того, что нельзя было залезть в интернет и поискать, не упоминается ли где-нибудь ещё фамилия «Ленский».

Комментарий к конкретным строчкам из «ЕО» объясняет сложные моменты, он, что во вступлении подчёркивает автор, для тех, кто уже и так неплохо знаком с русской и зарубежной культурой 18-19 веков, знает ключевые имена, прежде всего для филологов. Например, не комментируются все устаревшие слова. Предполагается, что вам не надо объяснять, кто такие Шиллер и Гёте. «Взрослому человеку и специалисту читать объяснения, рассчитанные на школьника 5-го класса, бесполезно и обидно». Кроме того, даются интерпретации текста – историко-литературные, стилистические, философские: какой смысл можно увидеть в тех или иных строчках.

В целом, первая часть «Комментария» – «Очерк дворянского быта онегинской поры» – будет занимательна для всех, кто интересуется культурой начала 19 века. Вторая часть – собственно комментарий – для тех, кто хочет «копать глубже» сам роман.