Тело помнит квартиру: где нажать, где повернуть, чтобы не скрипнуло. Я выбрал себе маршрут «на пальцах», как вор. Он тихий – и от этого страшнее. Я иду в кухню. Включаю свет – желтый, милующий глаза. Кружка – с коричневой полосой вчерашнего дня. Вода – теплая – льется недолго, чтобы не тратить. Кофе – на ладонь. Каждое зерно – как гравий дороги, по которой мы ушли тогда. Я высыпаю его в воду. Пар поднимается, и в нем – привкус надежды. Я не люблю слово «надежда». Оно слишком часто путается у нас под ногами, как провода на плацу перед проверкой. Но сейчас – я позволю себе. Маленький глоток. Тепло сбивает неровности. Внутри – становится тихо. Не пусто. Тихо – как рано утром на станции, где еще никто не проснулся по-настоящему, и можно услышать, как дышит железо.

Тени… Я на секунду забываю, что они были в комнате, когда я вырвался из сновидения. Я бросил их там. Они ждут – как собаки на пороге – не хозяина, нет. Запах. Они лизжут мои пятки, когда я иду. Они – мои. Мне придется их кормить. Корм для теней – это слова, простые, как хлеб. «Я здесь». Это не заклинание. Это – счет. Счет к человеку. Я говорю вслух: «Я здесь». На кухне становится теплее.

Зеркало в ванной шевелится – или мне кажется. Вода капает. Капля превращается в камертон. Я тянусь и подкручиваю кран – осторожно. Капля делает паузу. Потом – еще одну. Слишком длинную. Я нервничаю, и это – хорошая новость: значит, я жив. Мертвые – не нервничают на пуантах.

Я возвращаюсь к зеркалу в коридоре – старому, с потемневшим краем. Оно всегда показывает меня чуть чужим, как если бы я подошел к ограде чужого дома и увидел в стекле чужое лицо, в котором – я. Я подхожу ближе. Губы мои – белые. Глаза – хлебные. Я не улыбаюсь. Я просто делаю то, чему меня учил «ночной»: терплю свой взгляд. Удержать глаза – трудно, как удержать ручку, раскаленную от чужих касаний. Я говорю этому мужчине: «Здравствуй». Смешно – слышать свой голос и не знать, как к нему отнестись. В ответ – не ухмылка. Выдох. Он тоже говорит: «Здравствуй». Мы договорились.

А ночь… Ночь тем временем делает свою работу. Она уравнивает углы, сглаживает границы. В полудрёме каждый звук чуть-чуть растягивается. Шаги – из соседней комнаты – как будто начинают идти обратно. Треск старой доски – становится речью. Иногда слышно: «Помоги». И каждый раз этот звук – как рыба, на которую клюешь без оснастки: в ладонях вода, а ты уверен, что держишь серебряное, живое. Сегодня – тоже. Из спальни – треск. Из спальни – шаги. Из спальни – шуршит, как будто бумага, которой нет. Я иду туда. Подхожу к двери – и чувствую, как ладонь покрывается потом. Поворот ручки – медленный, контрольный, как если бы я проверял не ручку, а свой собственный пульс. За дверью – пусто. Это всегда одновременно облегчение и унижение. Облегчение – потому что «никого». Унижение – потому что «никого», а ты – услышал.

Закрываю. Стою, как в эвакуации: не шуметь, дышать, слушать. Это «помоги» звучит уже не как просьба – как привычка. Я в какой-то момент понял: он, тот, кто просит, – не Леха. Он – я. Та часть, которая застряла между «уходи» и «останься». Она мечется, как птица, ударяясь об стекло. Я хочу открыть окно, но не открываю – знаю: иногда птицам лучше переждать, чем улететь через стекло. Приручение – слово, которое раньше пахло ветеринаркой, теперь – мой будничный труд.

Возвращаюсь на диван – не ложусь. Я садился так сто раз – тысячи. Я знаю, где у дивана провал, и обхожу его локтем, словно в нем – ловушка. Город снаружи дышит. Воздух – не холодный и не теплый. Воздух – механический. Его качает устройство, о котором я мало знаю. Он проходит через меня без оценки и без предупреждения. Я сижу и считаю снова: «Раз, два». До чего? До того, пока звук за стеной не перестанет казаться угрозой.

Я устал. Но «устал» – неправильно. Усталость – как покров. У меня – другое: я – как крышка кастрюли, натянутая на шум, и меня выгибает паром изнутри. Я держусь за ручку. Простые вещи: тёплый стакан, холодный ключ, шершавая монета, бумага. В полудрёме это – знаки, по которым мир возвращает мне ориентиры. В поле боевом ориентиром был ближний разрыв – по нему и разворачивались. В поле домашнем ориентир – тень пальца на столе. Я учу себя снова: от маленького – к большому.

Я снова иду в коридор – положить монету под коврик. Эти ритуалы – как крошки для птиц: кажется, нет никого, кто придет, а ты всё равно – насыпал. И вдруг – под ковриком – бумага. Я уже видел ее раньше. Сегодня – снова. Мой почерк – чуть наклонный, неуверенный, но не слабый. «Здравствуй, мальчик», – читаю я. И дальше – простые, слишком простые слова: «Ты сделал, что мог. Я – тоже. Этого – достаточно на сегодня». Я улыбаюсь – не тому, что написал, – тому, как неуклюже я обошелся с простотой. Простые слова всегда стесняются. Они краснеют. Их нужно поддержать, как под локоть.

Я прячу письмо обратно – под коврик. Монета – сверху. Привязка. Связи – важнее ключей. Ключи – металл. Связи – воздух. Без воздуха – ключ не провернется.

Внутри сон – не спит. Он – ждёт. Он терпеливее меня. Он – как враг, который не умнее, но выносливее. Я возвращаюсь к зеркалу: оно – моя старшая ступень. Там – я. И тот, который умеет говорить страшные вещи спокойным голосом. Он смотрит на меня непреклонно, без командира, без дружбы – с согласием. Иногда мне кажется, что больше всего на свете мне не хватало бы одного – взгляда без оценки. Он звучит как «я вижу, что ты есть». Это слово – «есть» – сменщик «жив».

– Проснешься – будет труднее, – говорит «ночной». – Там – люди. Здесь – ты. Всё, что люди требуют, – попадать в их ритм. А у тебя – свой. Он не совпадает. И не будет совпадать. Придется учиться говорить «доброе утро» так, чтобы это было и правда – доброе.

– А здесь? – спрашиваю я. – Здесь, внутри сна, – ведь тоже люди, только не те?

– Здесь – тени людей. Они – проще. Они все – про одно. Они не требуют от тебя посуду помыть, позвонить тете, ответить на письмо. Они требуют одного: быть честным с ними. С живыми – сложнее. Тебя это бесит. Но бейся здесь. Там – тише.

Я киваю. Я знаю: где-то завтра утром я скажу «доброе утро» в лифте, выдержу взгляд, не упаду в сторону. И пойду к киоску за хлебом. У женщины руки пахнут дрожжами. Я не отворачиваюсь. Ее глаза – не страшные. Просто усталые. Моя усталость у них – не хуже. Мы распознаем друг друга мгновенно – и от этого становится легче.

– Но это – завтра, – напоминает «ночной». – Сейчас – держи мост.

Мост – узкий: по нему нельзя идти вместе. Мы идем по очереди. Иногда он – впереди, иногда – я. Иногда мы идем параллельными, слишком близкими тропами, и плечи задевают друг друга. Тогда мы ссоримся. Он смеётся, когда я говорю «я виноват». Он, кажется, верит, что чувство вины – мой любимый плед. Он иногда пытается отнять его, но я рву зубами. И он отступает: знает – голыми руками не отнять.

– Тебе хочется остаться внутри меня, – произносит он тихо. – В зеркале, в воде, в коридоре с лампочками. Это – как тюрьма с мягкими стенами. Мягкость – опаснее решетки. Решётка говорит «нельзя», мягкость говорит «останься». А тебе – нельзя оставаться. Не потому, что я строгий. Потому что тогда – ты меня кормить перестанешь. А я без еды становлюсь хищнее. Я буду шипеть у тебя в зеркале.

Я буду говорить «помоги». Я умею. Не злись. Это – эволюция.

– А если я проснусь? – спрашиваю я. – Сейчас, и уйду. Встану, пойду умоюсь, открою окно. Пусть войдет холод. Это – реальность. Она жесткая. Она ясная. Она не пахнет кровью – уже. Пахнет пылью. Пыль – честнее.

– Тогда – увидишь, – кивает он. – Что реальность – страшнее только пока ты на нее смотришь, как на комиссию. Перестань видеть в ней комиссию. У нее нет протокола. Ты его придумал. Выйди – без формы. Посмотрим.

Он исчезает легче, чем рука опускается с лица. Я остаюсь. Но я уже не один. Вот что важно себе признать: я никогда уже не один. Даже если бы я хотел – одиночество – роскошь. Мне не хватает рук, чтобы нести всех себя. Я несу себя и того, кто говорит «ночью», и того мальчика у перил, и Леху, который просит «не задерживайся», и женщину с дрожжами в руках, и девочку из соседского двора, которая никогда не посмотрит на меня с тем видом, на который я был подписан в другом мире. Я несу даже свою усталость – как мешок с песком. Это – мой вес. В полудрёме он кажется легче. В яви – тяжелей. Но без него я улетал бы при первом порыве.

Я выхожу на балкон. Это небезопасно – балконы ночью. Они, как палубы пустых кораблей, чуть наклоняются при каждом движении. Бетон тёплый, как ладонь, которая долго держала горячую кружку. Внизу – окна, окна, окна. Их много, они как соты. В каждой – своя ночная жизнь. Где-то – телевизор. Где-то – лампа и книга. Где-то – двое спорят о том, кто вправе оставить окно открытым. Где-то – никого, и от этого пустота там звенит. Я шепчу: «Доброе утро», хотя до утра еще далеко. Звук отваливается от губ, падает вниз, как птичье перо. Кому-то – попадет на плечо, и он подумает, что птица потеряла чуть себя.

Я возвращаюсь внутрь. Открываю окно. Воздух машет по щеке: в этом движении есть что-то почти нежное. Я – сложный к нежности. Я боюсь её. Она – как открытая дверь без таблички. Не знаешь: там теплота или ловушка. Но я – всё равно. Я хочу рискнуть. Это мой единственный риск, которого у меня хватает: открывать окна.

Темнота долго не отступает. Она просто меняет оттенок: становится более синей. Я снова у зеркала. Там – «ночной». Он хмурится. Ему не нравится свет. Я не торгуюсь.

– Когда станет темно, – говорит он, – повтори.

– «Я здесь», – отвечаю.

– И ещё, – добавляет он тем голосом, который похож на пули, когда они просто лежат в коробке: – «Я – с тобой». Ты всегда забываешь вторую часть пароля. От этого я становлюсь строгим. Я сам не люблю вторую часть – она делает слабым. Но это – ключ. Скажешь – и я отойду к стене.

– Постараюсь, – отвечаю я. Я не люблю обещания. Они всегда отражаются на внутреннем стекле, оставляя жирный след.

Он кивнул. И я – вышел. В кухне чайник начинает петь – с той самой выспренной «колыбельной», от которой по стенам бегут невидимые отражения пара. Я зажимаю уши ладонями – не потому, что шум – громкий, а потому что шум – напоминает. Нечем. Я снимаю чайник – не даю ему кричать. Я – никому не даю кричать. Это моя слабость. И моя сила. Я знаю, как держать крик между зубами. Научился ради себя. Но упражняюсь ради других.

Письмо мальчику – готово. Я пишу медленно, смазанными буквами, оставляя пробелы между мыслью и фразой. Я кладу лист под коврик – монета сверху. Я буднично ловлю себя на том, что придумал собственную почту: адресат и отправитель – один, почтальон – тишина. Мне нравится. В этом есть какая-то примитивная, честная атмосфера: не быть пойманным чужим взглядом на самом личном.

Время тянется, как бинт, у которого бесконечная длина. Я редко замечаю, как много в моей речи «как». Метки. Они помогают мне пройти. Без них – срез. Аналогии – мои костыли. Смешно? Возможно. Но на костылях – тоже ходят.

Где-то там, на краю двери, снова – шорох. «Помоги». Я поднимаюсь. Иду медленно. Не тороплюсь: я говорил «не буду задерживаться», но я не говорил «побегу». Ладонь на дверном полотне. Я говорю: «Я здесь». Слово садится на дерево, как птица на ветку. Оно не просит ничего взамен. Оно просто – есть. И с той стороны становится – тоже «есть». Не «никто». Кто-то дышит – ровно. Мы дышим вместе. Минуту. Десять. Вечность. В полудрёме время то сосет, то выплевывает: я не держу никакого счетчика. Я держу дыхание. Этого – достаточно. Иногда.

Свет начинает вырастать из щелей. Утро – осторожное. Оно не впрыгивает, как шумный сосед, а на пальцах подходит, чтобы не разбудить лишних. Оно пахнет пылью на подоконнике и холодом металла ключей. Я поднимаю связку. На одном – пятнышко ржавчины. Я стираю его пальцем – оно не стирается. Это смешная красота дня: маленькое рыжее солнце на ключе. Я улыбаюсь.

– Мы идем? – спрашивает «ночной». Он не исчезает с рассветом – вранье. Он становится тоньше, как тень под полуденным солнцем: её меньше, но она – есть.

– Идем, – говорю я. – Просто идем.

Мы идем – туда, куда надо. Иногда – туда, куда не надо. И везде – мост. Между «остаться» и «проснуться», между «страшнее там» и «страшнее тут». Я делаю выбор снова и снова, как отрезаю одинаковые куски отличного хлеба. Они все похожи. Они все – другие.

День шумит, потому что день любит шуметь. Он залезает в уши, как дети на шею: громко и с любовью. Я вбираю в себя этот шум маленькими дозами, как лекарство, которое запивают с осторожностью. Я иду в лифт. Там – женщина с серыми глазами. Она говорит «доброе». Я говорю «доброе утро» и выдерживаю взгляд. В этот момент я понимаю: я не проиграл ночь. Я не победил. Я – остался. Я – здесь. И это – мой чек на сегодня.

Вернувшись, я вижу: в ванной – капля упала. Зеркало – смотрит. «Ночной» – рядом. Мы оба – улыбаемся – криво. Мы глупы в этой улыбке, но глупость – честнее вранья. Она тянет вниз – к земле. У земли – своя путеводная сила. Я прислоняюсь спиной к стене, чувствую, как бетон отдаёт мне прямую линию. В груди перестает быть тесно. Я сажусь на пол – любимое мое место: он – честнее дивана.

– Всё-таки что хуже? – спрашиваю я. – Там – внутри – или здесь?

– Худшее – глупая попытка не выбирать, – отвечает он. – Когда ты застываешь в дверях. Ты отрезаешь себе кровь. Нельзя вечно стоять в проходе. Идти – страшно. Возвращаться – тяжело. Значит – чуть-чуть туда, чуть-чуть – сюда. Раскачка. Волна. Дыхание.

– Дыхание, – повторяю я. И слышу: лампочка в коридоре тонко поёт. Это петь? Да. У каждого предмета – свой голос, если стоять достаточно тихо. Я учусь у ночи – тихо стоять. А у утра – идти.

Вечером, когда свет сойдёт в угол, как если бы стыдливо собирался, они придут – опять. Неизбежно. «Помоги» – снова. Я пойду – снова. «Я здесь» – снова. Иногда добавлю: «Я – с тобой». И тишина, как кошка, пушистая и тяжёлая, ляжет не на грудь – рядом. И будет дышать – равномерно. И я – с ней.

Потом – опять мост. И выбор. И снова вопрос, который я задаю уже шепотом, без вражды: «Проснуться или остаться?» Я научусь отвечать: «И то, и другое. Ровно столько, насколько выдержу. Ровно столько, чтобы не сгореть».

Ночь и день в этом городе и в этом теле – сменяют друг друга, как караулы: без музыки, без барабанов. Я даю им свои пароли. В них мало выдумки – много простоты. Я держусь за края. Я хожу в магазин и беру хлеб, который пахнет дрожжами. Я кладу монету под коврик. Я пишу мальчику – короткие письма. Я отвечаю на шепот. Я посерьёзнел. Но мои шутки – возвращаются. Они – прививки.

В одну из ночей я стою у окна, и луна похожа на монету в стекле. Я ловлю свой бледный профиль среди окон. Где-то внизу ругаются двое. Где-то ребенок кричит во сне. Где-то собака воет – не знаешь к чему. Где-то мужчина кашляет – на длинных, как лампочки в моем коридоре, нотах. Я повторяю тихо – раз за раз: «Я здесь». Это укачивает меня лучше лекарств.

Я иногда возвращаюсь в тот коридор. Лампочки качаются. Двери дышат. Одна – со спиртом – открывается сама, и рука на белом – не шевелится уже. Это – по-другому. «Не задерживайся» – не звучит. Он уже ушел. Я это – принимаю. И не режусь об стекло. Просто стою. Дышу. Закрываю. Иду к мелу. Пишу: «Достаточно». Слово получается неважным, а смысл – хороший. Рядом – ставлю точку. Это моя роскошь – ставить точки, когда раньше – одни двоеточия да многоточия.

Иногда мне важно открыть дверь, за которой пусто. Прямо пусто. Ничего. Я захожу в эту пустоту и стою. Там нет никого. Там даже не я. И это такие минуты, когда проходит через меня – наконец – всё, от чего я уставал сопротивляться. Это – как вымороженное поле утром: ровное, белое, тихое. От этого можно жить. От этого надо жить.

Бывает, что я просыпаюсь с криком – гибельным, отчаянным. Это часть устава. Я не извиняюсь перед стенами. Они привыкли. Бывает, что не сплю вовсе. И это – не наказание. Это – следствие. Цена? Возможно. Я не считаю цены. Я считаю – вдохи.

А иногда – целые ночи нет. Она проходит, потому что толстый слой ожиданий лег на нее и сделал ее короткой. Тогда утро разбегается от оконных рам, и я думаю: в этот раз – я остался на мосту. И это – тоже жизнь.

Реальность и сон – два противника, которые перестали у меня быть врагами. Они – партнёры. Они держат меня под руки, когда я спотыкаюсь. Они спорят обо мне – кому достанется больше. Я распределяю себя по ним, как воду в два сосуда, следя за уровнем. Это моя новая арифметика. Она простая. В ней нет высшей математики. Но она – спасает: от крайностей.

Нежданная нежность – случается. Она – как запоздалая выплата: не ждешь, а она – пришла. В ливень – у открытого окна – я однажды облокотился на подоконник и понял, что это – та самая вода, которой не надо бояться. Она – не утопит. Она – промоет. В такие минуты даже «ночной» замолкает, не скалится, не шутит, не командует. Он – смотрит. И я – тоже. Мы оба – есть. И нам это – впервые – нравится.

Я держу задержку на вдохе не для того, чтобы исчезать, а для того, чтобы уметь – выныривать. Выныривание – мой новый спорт. Я иногда проигрываю: захлебываюсь в своих же образах. Но у меня появляется привычка вытаскивать себя за воротник – не из реки, нет, – из зеркала. Это – проще. В зеркале не мокро. Там – тяжелее. Вода – честнее. Стекло – коварнее. Но теперь я знаю, где оно мягче. Там, где я говорю: «Я – с тобой». Это действительно – смягчает.

Если меня спросить «что страшнее», – я честно отвечу: «Смотря, где я». Внутри – страшно потому, что правда громче. Снаружи – страшно потому, что её постепенно глушат чужие правила приличия. Я каждый день решаю, сколько правды я выдержу – и где. Я не герой. Я – ремесленник. Я чиню себя так же, как меня учили чинить сапог: просушить, промазать жиром, забить гвоздики не по линейке, а по ходу трещин. Хожу так. Держусь так. И, кажется, иногда – даже двигаюсь вперед.

Сегодня ночью зеркала не плевались дымом. Они дышали. Я тоже. И шум за стеной – где кто-то в соседней квартире уронил книгу – не показался мне выстрелом. Он – просто звук. «Просто» – величайшая роскошь. Мне иногда достаточно «просто» на целые сутки.

Я не знаю, сколько еще будет этих ночей, когда я буду стоять на границе – не здесь, не там. Но я узнал главный для себя пароль: «Мы здесь». «Мы» – это я с моими тенями, с моим «ночным», с моими минами без взрыва, с моими письмами мальчику, с моими монетами под ковриком, со всеми голосами, которые учатся говорить тише, – мы. «Здесь» – это в этом теле, в этом городе, в этой кухне, где пахнет кофе и ранним страхом, в этой ванной, где капля – считает меня, в этом коридоре, где лампочки делают тени длиннее.

И когда очередная ночь накинется, как мокрый плащ, я скажу – шепотом, не командой: «Останемся настолько, насколько выдержим. И проснемся – настолько, насколько сможем». И буду держаться. За край раковины. За обрез стола. За монету. За слово. За дыхание. За это тонкое, светоотражающее: «Я – здесь». И если повезет – это слово заставит стекло смягчиться в том месте, где мой палец оставит след. Тогда, возможно, я пройду еще один мост. И ещё один. И когда-нибудь – устану меньше.

А пока – ночь на исходе. Город шепчет. Дом вставляет ноги в тапочки. Я – тоже. Я беру хлеб – ещё тёплый – и крошу его на балконе, где никто не летает. Крошки лежат – обещанием. Для тех, кто прилетит. И для того, кто уже – прилетел, невидимый, и сел мне на плечо – совсем легко. Он не шепчет «помоги». Он шепчет «держись». И я – держусь. Стою. Смотрю. Сплю и просыпаюсь. Страшно и здесь, и там. Но степень – разная. А у меня – счёт, дышащий во тьме. И я – наконец-то – умею считать не до взрыва, а до утешения. И когда глаз зеркала снова собьется, я вспомню: «Я – с тобой». И этого – на эту ночь – достаточно.