Часть 2: "Тени прошлого" (Развитие)

Глава 5: Люди вокруг

Я вернулся к себе уже под вечер, будто не по городу ходил, а через вязкое болото пробирался. Одежда липла к телу, мысли – к прошлому, от которого я хотел сбежать хотя бы на день. В квартире было тихо, слишком тихо, и от этой тишины всё внутри дрожало, как тонкое стекло. Хотелось заснуть, но я заранее знал: не получится.

Телефон мигнул, но не издал звука – так я и хотел.

Групповой чат с друзьями, тот самый, в котором все всегда шутят, кидают картинки с котами, ругают пробки, радуются скидкам, спорят о кино.

Сегодня там было: «Собираемся? Старый бар, в восемь». Я долго смотрел на эти слова, как на вывеску на незнакомом языке. Вроде понятно. Но будто не про меня. Для кого-то другого. Для человека, который когда-то смеялся вместе с ними. Я всё сидел, пока экран не потемнел, потом снова заглянул, снова отвёл взгляд. Где моя жизнь? В каких словах она теперь помещается? В «да, приеду»? В «не могу»? В «потом»?

«Что я там буду делать? О чём говорить?»

Я написал короткое «Буду», словно подпись под пустым листом. И стал собираться, медленно, делая привычные жесты чужими руками. Куртка. Ключи. Кошелёк. Телефон. Почему так трудно выходить? Почему каждая простая вещь требует усилия, будто на морозе завести старый двигатель? И почему мне казалось, что там, в этом баре, меня ждут – не они, а тишина между нами, упругая, тяжёлая, с заусенцами?

«Так, компас мне не нужен, еды на сколько дней брать? Так. Стоп».

Дорога заняла минут двадцать. Я почти не запоминал лица прохожих – они проходили сквозь меня, а я – сквозь них. Свет витрин был слишком ярким, колёса машин слишком настойчиво шептали асфальту, и каждому звуку я прислушивался так, будто в нём спрятан смысл, а смысла не было. Кто-то смеялся, кто-то ругался, кому-то звонили, а я шёл, делая вид, что улица – это просто улица, а не проверка на прочность.

Я чувствовал себя слишком уязвимым в толпе.

У входа в бар я замешкался.

Несколько компаний в толчее у дверей, знакомые интонации чужих разговоров, музыка, которую я когда-то знал наизусть. Руки, протянувшиеся для рукопожатия, смех, объятия – всё сразу. «Смотри, кого принесло!» – крикнул кто-то. Я попытался улыбнуться. Шутка, сказанная мне, не дёрнула – или какой там глагол тут нужен? – как мокрая куртка: я почувствовал её вес, но меня это не согрело.

Не все чувства можно выразить словами, если даже сами слова выражаются по-разному утром и вечером, в блиндаже и на кухне.

Мы сели за стол у стены.

Дима, Санька, Руслан, Ира, ещё двое, которых я помнил, но как будто сквозь плёнку.

Лица были прежними и одновременно другими.

Они говорили быстро, как всегда, перебивая друг друга, поддевая, бросая реплики. Я кивал – голова привыкла кивать, когда не знаешь, кого слушать. Слова текли, как шумный ручей после дождя. Куда бежит этот ручей? О чём? Почему так легко? Почему я не могу нырнуть туда и просто плыть, как раньше?

«В чём смысл этих слов?» – я думал и смотрел в окно бара, где по улице продолжали идти в разные стороны люди. Они то спешили, то шли очень медленно, одни – в одну сторону, другие – в другую.

Я понимал, что люди – это всего лишь отголоски нас всех. Все мы состоим из нас самих же. Нет меня, нет его, ничего нет. Есть место, где нужно много болтать.

«Они даже не вспомнят, о чём говорили сегодня», – думал я про себя, пытаясь искать в кармане что-то, сам не зная что.

– Как ты? – спросил меня Дима, наклоняясь ближе. В голосе было и любопытство, и осторожность, и то самое «мы здесь, мы рядом», которому трудно поверить.

– Нормально, – сказал я. – Потихоньку.

– Главное – потихоньку, – отозвался он и улыбнулся так, как будто нашёл верную формулу добра. Мы замолчали. Привычная шутка, обычно следующая после такого, не пришла. Молчание проступило между нами, как пятно на светлой рубашке. Его было не оттереть. Дима откинулся, сделал глоток пива и повернулся к общей беседе, где уже обсуждали отпуска, новые сериалы и ремонт кухни. Я был за столом, но как будто в другой комнате, глухой, без окон.

Это был вопрос вежливости, который я поддержал.

Я пытался в них смотреть – не глазами, а душой, что ли.

Только что такое душа?

Я пытался вспомнить наши приключения на дискотеках и на дачах. Ничего не торкало. Мы были смешны.

Поймать тепло, зацепиться за живое. И вроде было живое: чья-то усталость после рабочих смен, чья-то обида на начальника, чья-то радость из-за скидки на авиабилеты. Они жили, и это было правильно. Почему мне хотелось ругаться на их правильность?

Почему я искал в их словах скрытые упрёки? Где их нет – я их слышал. Где они есть – я их не понимал.

– Расскажешь, чем занимаешься? – спросила Ира. – Ну… дома-то как?

Я выдохнул.

– По-разному, – ответил. – Не очень сплю.

– Кофе не пей на ночь, – сказала она автоматически и тут же опустила взгляд, будто спохватилась. – Прости. Я не знаю… как… правильно.

– Всё нормально, – сказал я. Что такое «правильно»? Кто это знает? Кому теперь принадлежит это слово? Кто его придумал и каковы стандарты?

Разговор сам собой скатился к обсуждению чьего-то дня рождения.

Подарок, место, бюджет. Ира шутила о торте и калориях. Руслан говорил про новый телефон, который «сам снимает шедевры». Я подумал: можно ли вообще снять то, что не умещается в кадр? Можно ли сказать так, чтобы стало ясно? Как найти слова, если внутри только звуки, запахи и пустоты? Что такое шедевр?

Вопросы возникали сами по себе, и не было ни одного ответа.

Может, мне перестать думать? Бред.

Меня спросили, пойду ли я на тот день рождения.

– Наверное, – сказал я. – Посмотрим.

– Отлично, – кто-то кивнул, и в этом «отлично» не было ни радости, ни недовольства.

Просто отметка в чьём-то внутреннем списке: плюс один, минус один – какая разница. Я почувствовал это слишком остро, хотя, наверное, там не было ничего такого. Почему всё кажется личным, даже когда личного нет? Откуда эта болезненность на ровном месте?

Почему чужая простота ранит, а собственная сложность душит?

– Я выйду.

Мне никто не ответил и не обернулись даже, как будто я невидимка. Может, я и есть невидимка?

Я вышел на улицу «подышать».

Просто воздух внутри меня не находил себе места. На маленьком крыльце бара-кафе было прохладно.

Ночной город шёл мимо – люди заходили, выходили, смеялись, обнимались, ругались с таксистами, они делали то, что делали вчера, и, скорее всего, будут делать и завтра.

Для них жизнь продолжалась, и в ней не было лоскутков, как у меня, у них всё ровно и вопросов не было. Я им завидовал: как так можно – просто так жить? Не задавать вопросов.

Я достал телефон, открыл чат с кем-то из них, снова закрыл – рядом наша компания, какая разница, писать или молчать.

Тишина становилась громче. В этой тишине было больше правды.

Саня вышел следом, прикрыл за собой тяжёлую дверь, прислонился к стене. Мы стояли рядом, почти не глядя друг на друга.

– Как ты? – спросил он, повторив тот же вопрос, но как-то тише, делая это потому, что так принято спрашивать.

– Нормально, – ответил я, снова воспользовавшись этим словом, как зонтом от нечаянного дождя.

– Понял, – сказал он.

И тоже замолчал. Мы оба знали, что никто ничего не понял. Но и не спросить было нельзя. И спросить было нельзя. Между «нельзя» и «нельзя» – узкий мостик, и мы стояли на нём, глядя в разные стороны. Сколько можно стоять? Сколько выдержит доска? И если она сломается – куда мы упадём?

Мне хотелось сказать ему что-то настоящее. Не «нормально», не «держусь», не «потихоньку». Хотелось сказать: я чужой среди своих, у меня слова ломаются на полпути к губам, настроение меняется без моего ведома, я пугаюсь не того, чего надо, и думаю не о том, что вы обсуждаете. Хотелось сказать: я часто смотрю, как вы смеётесь, и не могу вспомнить, как это делается без усилий. Хотелось спросить: вы подождёте меня? Если я такой неспешный, такой тяжеловесный, такой непонятливый – вы подождёте? Или уже пора мне самому понимать, что ждать никому не удобно? Что делать с этим знанием?

Я ничего не сказал. Мы оба посмотрели на небо. На нём не было звёзд – слишком яркие фонари.

Там пролетал самолёт. Я представил, как там пассажиры пьют и едят, а кто-то дремлет и не задаётся тупыми вопросами, как я.

– Пойдём? – кивнул Саня на дверь.

– Пойдём, – сказал я.

Вернувшись к столу, я ловил моменты, когда можно было посидеть молча и не выглядеть странным. Я пытался быть органичным в компании, но забыл, что означает это слово и что нужно для этого сделать.

Пока кто-то рассказывал анекдот, пока спорили о списке фильмов, пока официант приносил очередной заказ. Молчание – как одеяло, которым то прикрывают, то сдёргивают. Иногда оно укрывает и согревает.

Но оставаться в компании становилось уже невыносимо, всё давило на психику, я захотел быть один. Я не хотел никого обидеть своей кислой рожей.

Когда я уходил, они хлопали меня по плечу, звали заглянуть в другой раз, присылали воздухом простые сигналы своего «мы с тобой».

Я слышал эти сигналы, и всё равно тонули они во мне без следа.

Может, я – глубокий колодец без дна, и туда всё падает и исчезает?

Ночь в квартире была ещё длиннее, чем обычно.

Я лежал, слушал хриплое дыхание дома – соседей, лифта, труб. Я слышу соседа, который ругается со своей женой. Что они не поделили? Может, плавленный сырок? Может, БК?

Мне кажется, что они просто идиоты. Так, пора спать.

Я не думаю, я сплю. Не, не получается.

В голове прокручивалась наша встреча, как старый фильм: те же кадры, та же зернистость, как в старых фильмах на 240 пикселей на дюйм, те же провалы звука. И каждый провал – как моё «не знаю», углубляющееся с каждой секундой. Я хотел записать им голосовое «спасибо, что позвали», но голос звучал чужим, и я удалил запись. Хотел написать «давайте почаще», и тут же подумал: а что «чаще» даст, если я такой же? Вопрос за вопросом, как бусины, которые спадают с нитки. Где завязать узел?

Утро было безликим. И это было к лучшему. Безличность спасает – у неё нет требований.

С Димой мы встретились отдельно, через день. Он предложил пройтись. «Без компании. Просто поговорим».

Мы шли по набережной, считали собак и скамейки, на которые не хотелось садиться, не считая слов.

Дима рассказывал про работу, про начальника, который, оказывается, не злой, а просто усталый. Про финансовую подушку, про ипотеку, про то, как научился готовить омлет так, чтобы он был мягким. Я слушал. И завидовал простоте этих сюжетов. Почему мне так хочется этих простых сюжетов и сразу не верится, что они со мной возможны? Можно ли вернуться в них – как в дом, ключ от которого потерялся? Есть ли запасной ключ?

– Ты знаешь, – сказал он вдруг, – когда мы тебя ждали, я думал… что говорить. А потом… понял, что, может, говорить и не надо. Просто идти рядом.

– Удобно, – сказал я.

– Наверное, – он усмехнулся. – Я вечно не то слово выбираю. Ты скажи, если что не так.

– Всё так, – сказал я. Неужели правда «всё так»? Или я снова ухожу от всех своих «не так»? Может, моя честность – это молчание? Или честность – риск и возможность быть непринятым? Готов ли я рискнуть? Готов ли он?

Мы остановились у киоска, взяли по кофе в картонных стаканчиках. Я держал тёплый кругляш, как якорь. Тепло переходило в ладони и оставалось там. Как долго длится тепло? На одну прогулку? На одну фразу? На одну зиму?

– Тебе когда лучше писать? – спросил Дима. – Утром? Ночью? Я не хочу доставать.

– Пиши, когда хочется, – ответил я. – А там… посмотрим.

– О кей, – он кивнул. – Я рядом.

Мы снова пошли. Это было не «о кей», не «рядом». Это было как-то странно и честно: мы оба понимали, что рядом – это на расстоянии. И всё равно шли.

Позже был переезд у Руслана.