Санитарка недоверчиво кивает и тихо выходит за дверь. Я иду в ванную приводить себя хоть в какой-то порядок.

Позже выхожу одеваться, заранее удостоверившись, что начальство не поднято и никто не ожидает в новым катетером и обновлённым лекарством для неведомой капельницы. На всякий случай подпираю дверь стулом, а комком из салфеток блокирую замок на балконной двери. Так, она не закроется от ветра, а я не угожу в свою же ловушку.

Обезболивающее в карман, туда же наличку. Плотные, поддерживающие мышцы шорты вместо привычных трусиков танго или веревочек-стрингов.

Упаковываюсь по полной. Аккуратно выхожу на балкон, что тонет в тени. До парковки отсюда пару сотен метров.

Капюшон на голову, поверх пучка волос. Рюкзак за плечи.

Перелезаю через перила, стараясь не думать о проведённых надо мной манипуляциях и швах, которые вполне могут разойтись, при одном неловком резком движении. А мне ещё танцевать и резюмировать шпагат. Оба. И поперечный в этом случае...

— Справлюсь, — подначиваю сама себя, выбираясь на улицу.

По стеночке, к углу здания, к парковке.

Беру первое попавшееся такси, называя адрес клуба.

— Плачу двойной счётчик, если будешь на месте через полчаса.

— Буду, — ухмыляется азартный водитель. Тёмные глаза загораются праведным блеском, губы выводят улыбку.

— Меньше слов, — прошу, устало прикрывая глаза. — Если вдруг усну — разбуди. Получишь сверху двадцатку.

Соглашается, а я всё же плавно отъезжаю в бессознательное состояние. Открываю глаза уже по факту, на знакомую вывеску. Парень указывает на часы, счётчик и требует чаевые за крепкий кофе.

Сую ему европейскую сотню. Не жалко. Получу здесь место — за вечер буду собирать в десять раз больше только на чаевых, что затыкают под резинку трусов или чулков, если первые сняты.

Рюкзак. Кофе. Неспешные шаги. Представляюсь секьюрити, что дежурит на входе. Амбал сверяет списки, а я порядком удивляюсь его умению читать. На лице парня явное отсутствие признаков интеллекта, при этом он в разы шире и пугающе выше меня.

Стою, не решаясь язвить. Жму губы, под толстым слоем помады. Впиваю ногти в ладони. И подбираю аргументы под свое опоздание. Начало в шесть, но народ всегда собирается раньше.

— Проходи, — кивает он глухо, и я мгновенно ретируюсь, не дожидаясь повторного приглашения.

Захожу в темный коридор и иду сторону в полумрака, что рассеивается среди ярких вывесок неона и направленных точечных подсветок софитов.

Оказываюсь в основном помещении. Смотрю на сцену, прозрачный подиум, уходящий в зал. Зависаю взглядом на подвешенные объёмные клетки и стальные шесты на специальных возвышенностях. А также мажу взглядом по кучке таких же, как я, соискательниц на два вакантных места.

— Фамилия? — презрительно хмыкает один из сотрудников, на чьей груди красуется золотой бейдж с наименованием дробности и именем, что я не читаю. Сканирую холеную внешность, короткие светлые волосы, пиджак, поверх дерзкой футболки.

Ему лет двадцать пять. Себе цену знает, другим — тем более.

Расслабляю пальцы вокруг стаканчика с кофе и удерживаю его более свободно. Скрываю в этом отвлекающем жесте всё своё внутреннее напряжение. Проговариваю свободно:

— Бероева.

— Ты та, что ещё и балерина? — ухмыляется он, явно припоминая присланное мной резюме с комплектом разнообразных фото. — Окей. Выбирай позицию и музыку. Покажи, на что способна. Начальству зашла такая эстетика.

— Шест и Сэм Браун, — заказываю без спешки, плавно пожимая плечами.

— По классике пройдёмся? Ну что же, — игриво подмигивает повесевший парень, отсылая наверх диджею: — Включи чёрному лебедю тётушку Сэм и камеры активируй сразу! Посмотрим, чего стоит девчонка!

Присаживаюсь на край дивана, не заходя в толпу, что наблюдают за мной с особым остервенением. Привычно, как и в любой подобной стезе, все, за глаза желают мне поскользнуться или того хуже. А на губах тянут улыбки и даже приветственно машут.

Не реагирую, чётко зная временно́й период шедевральной композиции. И то, что на припеве я уже должна занять высшую точку пилона, чтобы изобразить с неё «свободное» скольжение вниз.

Взбираюсь на подиум, купируя боль.

— Готова? — выкрикивает тот парень, встречая моё боди и юбку поверх лосин куда более заинтересованным взглядом.

— Да, — кладу горячую ладонь на холод металла. Прикрываю глаза и вслушиваюсь в начальные аккорды. А потом...

— Oh, you'd better stop before you tear me all apart, (Остановись, пока ты не разорвал мою душу на части), — проникновенно вытягивает голос, предрекая моё контролируемое падение в связке элементов с широким шпагатом.

— You'd better stop before you go and break my heart, (Остановись, пока ты не разбил мне сердце), — вывожу про себя, проклиная за то, что не выпила по приезде пару-тройку таблеток. Мышцы, связки, всё отзывается на любое движение так, будто режут прямо сейчас — на живую.

— Ooh you'd better stop! (Остановись!) — взвываю, сжав зубы, на очередной скрутке, уходя в поперечный шпагат.

Боди, зафиксированное поверх лосин — давно сброшено. Прозрачная юбка игриво развивается при каждом движении. Волосы распущены. Грудь — частично прикрыта прядями и пушистыми перьями Капы...

Если бы он присутствовал на этом прогоне, то заявил бы, что я порядком схалтурила. По сравнению с тем, что творила перед ним вчера ночью — здесь детский лепет.

Завершаю медленной связкой. Выдыхаю со стоном воздух, что скопился в спазмирующих лёгких.

— Могу лучше, — заявляю уверенным тоном. — Через пару-тройку дней. Сегодня сбежала после операции из клиники Грема.

— И что же прошло корректировку? — недоверчиво хмыкает парень. Мусолит меня жадным взглядом. — Грудь, попа?

— Девственность с утра восстанавливала, — смеюсь, скрывая боль за натянутой, широкой улыбкой. — Бонус для самого щедрого клиента.

— Интригуешь, — заходится он громким смехом. — Девочки, кому слабо повторить подобное? Одно место осталось вакантным. В очередь!

Спускаюсь с приступка, используя протянутую мужскую руку как дополнительную опору.

— Заполни данные на договор, — тише кивает он в сторону широкого стола у основного дивана, пока десяток человек спорит кто пойдёт следующий. — Потом впишешься в расписание, принесёшь в кадровый справки о здоровье и паспорт. Совершеннолетняя, надеюсь?

Киваю бездумно. На всё поступающее.

— Воды можно? Обезболивающим закинусь.

— Реально что ли говорила? — вскидывает он бровь недоверчиво.

— Ага, — киваю, вспарывая над сумкой серебряный блистер с таблетками. — Папа подарил девственность на день рождения. Он у меня слегка с е*анцой.

— Занятно, — скалится, то и дело облизывая меня взглядом, пока не скрываю тело толстовкой. — Значит бонус?

— Твоя щедрость не знает границ? — игриво храню под флиртом звучное «выканье». В клетке уже расположилась одна из девиц, а по ушам начали бить знакомые аккорды. — Пойду пропишу данные и вернусь в клинику, пока папа не опомнился о побеге.

— А работа здесь ему придётся по вкусу?

— Девушки выступают в масках, верно?

— Да, — соглашается он лаконично.

— Буду надеяться, что под ней его здесь не увижу. Всё остальное — пофиг у...

— Хм-м, — выдыхает блондин задумчиво. — Бонус самому щедрому... К сожалению, у нас не приветствуются межличностные отношения, а так... Озвучь ты это на выступлении — каждый первый будет стараться расщедриться.

Отчаянная

Может ли кто взять себе огонь в пазуху, чтобы не прогорело платье его? Может ли кто ходить по горящим угольям, чтобы не обжечь ног своих?©сп 6:27

-Катерина-

Конкуренция. Я слишком привыкла к тому, что это слово не несёт под собой хороших понятий, поэтому перестала замечать её вовсе.

Ни одной из девочек, что присутствовали на кастинге, не приходилось играть роли, предписанные моим отцом. Я с детства в центре внимания, да к тому же под колпаком. Куда ни плюнь — заметят, доложат. А упустили, так тебя всё равно продолжит последовать чувство, что это всего лишь поблажка. Оступись ещё раз — прилетит, что и не расплатишься!

А единственным секретом от отца, на который всё же хватало сил — был Капа и мои чувства к нему. Сколько теперь я смогу держать эмоции под контролем, зная, что моё влечение и чувства всё же взаимны?

Такси. Тот же водить, встречающий у входа уже как родной. Бутылка воды в одной руке, стаканчик с кофе в другой. Вытягивает передо мной обе на выбор.

— Почему вы не уехали? — уточняю, благодарственно принимая воду. Сопровождаю жест тихой улыбкой. Час-полтора — под таблетками мне ещё будет сносно. После... Буду в клинике под присмотром.

— Мужик на входе сказал, что кастинг длится недолго. Куда вы в таком состоянии дальше? Решил подождать.

— Совсем паршиво выгляжу? — хмыкаю, присаживаясь в автомобиль, дверь которого передо мной так галантно распахнута.

— Если смыть штукатурку…, — ухмыляется водила. — Глаза выдают. Когда паршиво — тогда паршиво. Хоть десять слоёв краски наложи. Боль не закроешь.

— Да вы философ, — накрываю голову капюшоном от яркого солнца. Создаю тень над усталыми веками. — К той же клинике, пожалуйста. И можете не спешить. Я заплачу меньше.

— На работу не взяли? — уточняет он сочувственно перед тем, как захлопнуть пассажирскую дверь и занять своё место.

— Взяли. Просто долг большой. Много отрабатывать.

— Вода с меня, остальное по счётчику, — сообщает водитель, плавно трогаясь с места. — Оплата за километраж, а не за время в пути, так что можете поспать.

Благодарю, намереваясь именно это и сделать. Документы заполнены. В расписание я встала условно. Записалась сразу на несколько дат: через неделю, пять дней и три дня. Телефон указала свой, раз уж к тому времени буду дома.

А сейчас… облокачиваюсь на стойку двери. Направляю ниже на глаза капюшон. И, как по волшебству, следующая локация красуется перед глазами уже с другим видом: парковка у клиники, угол знакомого корпуса.

Кое-как раскачиваюсь от сна, плачу, выхожу.

В рюкзаке туфли, на мне кроссовки. Перед глазами заметно плывёт. Картинка не подгружается, как в испорченной матрице.

Автопилот ведёт на приоткрытый балкон. Подтягиваюсь на руках. Стараюсь особо не задействовать ноги.

Оказываюсь на законных квадратных метрах, сбрасывая в сумку лишние вещи. Замыкаю и как есть падаю на постель. Руки заметно дрожат. Сознание сбоит, но уверяет в свершившемся. К горлу всё больше подкатывает.

Щедро ударяю кулаком по яркой алой кнопке. Над головой тут же взрывается писк вперемешку с подобием какой-то сирены.

Кривлюсь в желании заткнуть уши руками.

— Как-то херово ваши врачи надо мной поработали, — еле шевелю пересохшими губами, не улавливая в фокус взгляда санитарку, что моментально прибежала на вызов.

— А что вы..., — пытается испуганно лебезить, нажимая какие-то кнопки. На мне всё те же лосины, кроссовки, толстовка.

— Йогой занялась. Немного растяжки добавила. Нельзя терять форму, — смеюсь на остатках сил и зажмуриваю глаза, ощущая очередные подкатывающие приступы. — Вколите какой обезбол, а? — прошу выдыхая. — У меня высокий болевой порог, но здесь олл инклюзив.

— Да-да, сейчас, — частит она сбивчиво, а я вновь закрываю глаза в невозможности терпеть яркий свет, да ещё и при этом думать.

Вспышка. Тьма. Смена декораций. Когда открываю глаза в следующий раз, за окном уже ночь или близко к тому. Темно. Фонари. От изголовья кровати и по стенам расходятся отблески ярких лампочек.

В вену вновь вставлен катетер. При этом обе руки обездвижены, видно, чтобы вновь не выдернула капельницу. Предплечья зафиксированы к боковинам постели плотными кожаными ремнями, а под левой, как в издёвку, покоится новая переносная яркая кнопка.

Жму на неё, ожидая прихода персонала. Губы иссушило так, что не двигаются. Горло — что и звука не вымолвишь.

— Воды, — всё же сиплю в тихой просьбе.

Санитарка покорно промачивает влажной губкой мой рот, аккуратно поит после.

— Закрывайте глаза, Катерина Викторовна, — умоляет извинительным тоном. — После вашей выходки восстанавливаться придётся дольше. Отпустить вас до утра не могу. Нужно несколько смен лекарств.

— Угу, — мычу, даже не думая, что к чему. Глаза закрываются в невозможности держать веки открытыми.

— Спите, — слышу, сквозь пелену. — Ни о чём не беспокойтесь, я периодически вас навещаю.

Плевать. На деле. Но, что скажешь, когда и сказать то особо никак?

Папе донесут, что дочь и здесь показала себя не особо послушной. Пренебрегла настоятельными рекомендациями врачей. Никого не оповестив, сбежала в неизвестном направлении...

В свою защиту можно выставить многообразие аргументов, но станет ли мой отец слушать, раз так легко и просто пренебрёг моим днём рождения?

А меньше чем через месяц созывается ещё и бал дебютанток, где семьи высшего общества представят элите своих совершеннолетних дочерей в роли завидных невест или возможных любовниц.

Здесь уж, кто как удачно пристроится. Всё определяет случай. Или цена за выбранный лот, если карты судьбы раскидывает Виктор Бероев.

Бесстрашная

Добрый человек из доброго сокровища сердца своего выносит доброе, а злой человек из злого сокровища сердца своего выносит злое, ибо от избытка сердца говорят уста его©сп 6:45

-Катерина-

— Ну и что это было? — будит родной голос хлеще любого будильника.

Разлепляю глаза, испытывая ярый приступ светобоязни. Морщусь. Ловлю неприятных солнечных зайчиков. Состояние такое — будто с похмелья. При этом тело вроде не ломит, мысли до чёртиков спутанные.

— Катерина? — заводится с полуоборота отец. Повышает голос, отражаясь в эхо от стен. — Будешь молчать?

— Отвали, — спорно дёргаю рукой, с удовлетворением отмечая, что санитарка исполнила своё слово и подарила к утру желаемую свободу действий. А ещё с лихвой накачала меня анальгетиками. И за это ей моё бесконечное «филе данке».

— Я же узна́ю, где ты была. С кем — тоже узна́ю, — наседает отец, бесподобно отыгрывая роль блюстителя порядка, девичьей чести и всего, что связано со смыслом морали.

— Я танцевала. Хорошо, кстати, — поворачиваюсь к отцу пятой точкой, объясняя без слов, что на этом разговор можно считать закрытым. — Это ты как раз поощряешь, папочка.

— Только попробуй ещё раз подвернуть подобное, — пуга́ет пу́ганную. Ладно, хоть не матеря через слово.

Видно, санитарка не врала по поводу восстановления и увеличенных сроков. Отец, несмотря на всю свою привычную мощь, сталь и силу, что многократно повышает любые мои попытки к сопротивлению — сегодня ощущается каким-то несобранным, сдутым.

Если его напугали врачи по поводу моего состояния, что же — надо будет не забыть сказать им спасибо.

— Всё? — хмыкаю сухо, выказывая всем видом, насколько претит сейчас общение с ним.

— Всё, — заключает он иным тоном, от которого всё же пробегает холодок по горячей коже.

— Когда я могу устроить вечеринку за свой день рождения? — мысленно прогоняю перед глазами всех тех, кого хотела бы видеть. Компания почти сходит на нет. Десять — двенадцать человек. Не больше.

— После бала, — выплёвывает со смешком папа. — А если сойдёшься с тем, кого я для тебя подобрал, так, может, справишь заодно и помолвку.

— А любовь вообще роли не играет? — задаю, сама не зная зачем. Горестно выдыхаю себе под нос, не надеясь, что он пропустит подобное.