— Горло пересохло, — смеюсь, облизывая губы. Забираю из ослабших мужских рук початую, но почти полную бутылку. Пью залпом. Пряча стыд за зажмуренными веками.

Щеки горят. Волосы в причёске порядком распушены. Взрослый макияж и стрелки проверены и не таким тест-драйвом. Должны остаться идеальными.

— Капа-аа, — тяну отдышавшись. Прячу глаза не смотря в те, что, по ощущению, уже насквозь меня пробуравили. — Там белая простыня. Если не ты, то он меня просто продаст. Разыграет как лот на аукционе. Я не стану плакать, умолять. Я просто прошу помочь мне. Как друга.

Сердце выбивает виски. Слёзы всё же вскрывают глаза. Капают вниз, под истерические смешки и шмыганья носом. А он сидит и не шевелится. Пять секунд. Десять.

— Бл*дь, Лёш, ну, кабздец! — выпаливаю несдержанно. — Давай, гони про то, какая я дура, про совесть, невесту, любовь, обязательства…

Тяну к губам шампанское, чтобы хотя бы как-то забыться.

Отбирает. Обезоруживает уверенным захватом. Одним из тех, которым учил меня в детстве для самозащиты. Отбирает. Так же ловко, как когда-то ножи, с которыми привычно «играла».

— Катастрофа, — заключает он серьёзно, проговаривая нарицательным одну из форм моего имени. — Я не уверен, что остановлюсь, если ты передумаешь. Ты понимаешь?

Мотаю головой из стороны в сторону. Мажу по щекам слёзы. Жму губы по-детски, а уверяю по-взрослому:

— Я — не передумаю. Выбор за тобой. Да — да. Нет — мне тогда в петлю проще.

— Кать, это шантаж.

— Бунт, Лёш. Я не хочу прогибаться. Да и шея у меня красивая. Она же сломается.

— Красивая…, — тянет он задумчиво. — Такой грех ломаться.

— Тогда…, — кусаю губы и веду в сторону взглядом. Яркий мат. Шелковая простыня комом.

Безысходность или всё же подарок…?

Бедовая

Он даёт утомленному силу, и изнемогшему дарует крепость©сп 40:29

-Катерина-

Белый — этот цвет всегда ассоциируется с чем-то приятным. С пушистыми облаками на небе; со сладкой ватой в парке аттракционов; с подвенечным платьем невесты... А в Индии, Китае и у большинства арабов — этот цвет считается траурным.

Возможно, традиция о простыни новобрачных, отчасти поэтому несёт в себе белоснежный цвет. Если на нём, после брачной ночи, не оставалось и следа — девушке было проще распрощаться с жизнью, чем вынести муки позора.

Времена меняются, меняются нравы. А цена у девственности есть и сейчас. Просто об этом уже не принято говорить.

Для кого-то её стоимость совсем несущественна. С ней прощаются на пьяной вечеринке или на выпускном из школы. Хорошо, если с защитой, да и парень знакомый...

Для кого-то невинность становится способом заработка. Или лотом на аукционе, как часто шутит мой папа. Абы кому её не продашь. Здесь правит выгода. Она и только она. Деньги. Желательно кеш или крипта. У остальных платежей слишком длинный хвост для отслеживания.

Откуда я это знаю? Вопрос риторический. Я — дочь своего отца. Но об этом немного позже.

Итак, простыня, да? И девственность, которую, минуя два вышеописанных пункта, я планирую сделать подарком. Себе, в первую очередь.

Глупо спорить с тем утверждением, что я закоренелая эгоистка. Среди двух особей мужского пола, так же помешанных на себе и своих увлечениях — другая бы просто не выросла. А мама... Мама ушла от отца, когда я была совсем ребёнком.

Мне проще считать, что она ушла именно от него, а не бросила нас со Стасом. Хотя, по факту... На всё есть причины, да? Вот и у меня есть, чтобы прогнуть отца, а не прогнуться самой и свалить, в это далекое и светлое будущее.

А есть цель — к чему возводить преграды?

Белая простыня. На ней бы идеально смотрелся праздничный торт.

Кто бы запретил использовать мне её вместо скатерти? Я бы с удовольствием зацепила пальцем полную гору крема с красочной макушки. А ещё, не привлекая особого внимания, прошлась бы по боку десерта языком и откусила бы смачный кусок. Вымазалась бы вся, но была бы при этом самой счастливой...

Примерно так, когда-то я представляла мой восемнадцатый день рождения, а не с заплаканными глазами, нагой перед Лёшкой в подвале. Вернее в спортзале, что не меняет общего смысла. И с той же белоснежной скатертью, по сути. Вот только тортом на ней обязуюсь быть я.

— Почему я? — провоцирует мужской голос.

Его владелец без особой нагрузки поднимает меня с колен и фиксирует у себя на руках. Визуально шарит в полутьме глазами, ища плед или что-то во что хочет меня закутать, чтобы согреть.

Мне действительно холодно. Он прав. Знобит от эмоций. Порядком от стресса, стыда, да и от страха тоже.

— А кто ещё Лёш? — жмусь к стальной горе мышц, не решаясь озвучить истинную причину. Импровизирую и пытаюсь казаться веселой. — Кого я ещё могла выбрать? Самоуверенного придурка Мейера или галантного пацифиста Линча? Это для меня мелко. Фила? Да ну, нафиг! Там чистая клиника на фоне неразделённой любви. Занимать место одной из твоих сестёр я рядом с ним не хочу. Остальные парни в нашей компании то сменялись, то разъехались, то были знакомыми-однодневками. А Стас мне родной брат. И как бы я не любила это пресмыкающее, но на инцест идти не готова. Пусть твоя вторая сестрёнка с ним мучается.

— Всё то ты знаешь лучше всех и наперёд, — задумчиво смеётся Капулов, так и не решив куда меня приткнуть, за время моего капризного монолога.

— Я умная. Ты заметил?

— Ты бедовая, Кать, — продолжает он со вздохом. — Всегда найдешь приключений на свои выдающиеся сантиметры.

— Это ты меня сейчас толстой обозвал? — подстрекаю, смеясь ему в шею. Без обид. Просто начинаю отходить от всего и отогреваться в руках из которых он уже точно не собирается меня отпускать.

— Это я подтвердил тот факт, что заметил, как ты выросла, — рассуждает спокойно. — И грудь третьего размера...

— Уже четвертого, — вставляю резонное замечание. — В балете всё через утяжку, а у меня гены... Хорошие...

— Уже четвертого..., — в очередной раз вздыхает Капа, опуская озвученное родство.

Мама, кстати, была красавицей в молодости. Фотографий не осталось, но я помню.

— ... ещё у тебя талия настолько узкая, что на ней легко сойдётся замок моих рук..., — жонглирует он аргументами, уверяя в моей невменяемости по поводу продуманного эпитета о внешности.

— Угу..., — хмыкаю улыбаясь. — А ещё я попу слегка накачала. Теперь даже в трико не кажусь сзади такой плоской доской. Тоже заметил?

Лёшка смеётся тихо, но чисто, а я, не сдерживая порыва, начинаю его целовать. Шею, щеки, губы. Поверхностно. До тех пор, пока между нами не стихают все звуки. Кроме грохота сердец и тяжести нестыкуемых обрывков дыхания.

— Я тебя люблю, — шепчу отрываясь. — Давно люблю, Лёш, — выпаливаю и поджимаю губы, точно в испуге, ведь забрать озвученное назад теперь больше никак. Кончилась тайна. Изжила себя. Ни к чему больше...

— Я знаю, — заключает серьёзностью Капулов. — Старался не замечать и уверять себя, что перерастёшь...

— Не смогла. А ты..., — «скоро женишься» — умалчиваю, не в силах озвучить.

И становится больно настолько, что сильнее просто нельзя. Дальше травматический шок. Как при ампутации без обезбола. Организм откажет, выключит сознание, прекратит эту пытку любым способом. Только бы выжить.

— А я тебя тоже, — подытоживает тот, кто крепко прижимает меня к области сердца. — И не понимаю, что с этим делать. Столько лет голову ломаю... Может в душ? Здесь же есть рядом.

— У меня заготовлены другие декорации..., — шепчу непослушными губами.

— Чтобы согреть тебя, — поясняет он буднично, будто только что не признался с любви. — Дрожишь вся. Давай хоть мою футболку наденешь...

— И джинсы, — смеюсь перебивая. — Сядь уже и меня опусти куда-нибудь рядом, а потом повтори, что ты сказал.

Паркуется. Аккурат к тому же самому мату, где заготовлена атрибутика. Сажает меня на простынь, а потом всё же стягивает свою футболку и прячет меня под ней, как под чехлом.

Сам такой… Широкие плечи, крепкая шея, руки сильные, крепкие.

Я опять отчего-то смеюсь. Тихо. Рассмариваю знакомые очертания внешности. Точёные скулы, нос, губы.

— Я люблю тебя, Бершка. Ни как сестру друга или девчонку из общей компании, которую знаю с детства. Иначе. У меня после одних твоих прикосновений и губ на коже — внутри полный хаос. Если мы с тобой пойдём дальше...

— Окей, Капа, — выдыхаю, плавно скидываю с ног туфли, уводя в сторону высохший взгляд. — Проехали. Забыли. В следующий раз я позвоню тебе только по одной причине: назову мужское имя. И что ты с ним сделаешь меня совершенно не волнует.

— Отбивную, — глухо тянет он, схлопывая свои пальцы вокруг моего запястья. Не позволяет отдалиться или уйти. — А у меня разряд по боксу, Кать, меня точно посадят.

— Так мне по-любому ждать, — хмыкаю, а губы так и тянет в лукавой улыбке. Отворачиваюсь ещё больше, чтобы не видел. — Либо сядешь и выйдешь, либо женишься и разведёшься. Ты же любишь головоломки, умник? — всё же смеюсь на то, как он тянет к себе. И оборачиваюсь, соединяя взгляд. — А я тебя. Сильно.

Приближается, шепча у моих губ:

— Да гори оно всё... — и накрывает своими, как тем самым спасательным пледом, который не только согреет, но и спасет от любых катаклизмов.

Улыбаюсь. Обнимаю его. И целую в ответ. Потому что — да. Пусть горит. Ко всем, ко всему, что только известно. Я за. Лишь бы быть в этих руках. Лишь бы с ним... Куда бы не позвал. Следом.

Первая

Более же всего имейте усердную любовь друг ко другу, потому что любовь покрывает множество грехов©сп 4:8

-Катерина-

— Помнишь, как дрался за меня в первый раз? — шепчу, дробя неловкую паузу, что возникает на стыке бесконтрольных эмоций и взбесившегося дыхания.

Раньше подобного никогда не было. Пауз. Таких. Как минимум. Мы с Капой в лёгкую могли болтать обо всём без умолку. Причём несколько часов подряд.

На любом сборище я всегда садилась к нему поближе: потому что с другими было менее интересно, и потому что в процессе можно было облокотиться, или залезть к нему под руку, чтобы обнял и поделился своим теплом.

Это тактильное общение никто не воспринимал всерьёз. У нас разница в возрасте в шесть лет; да и за Лёшкой, считай со своих двенадцати, бегала Сонька. Она младше его на год, мягкая с виду, но от этого не менее проворная.

Не успела Сонечка Ланс отпраздновать свои восемнадцать, как заявила всем и во всеуслышание об их отношениях, и даже беременности. Последняя в последствии как-то сама собой рассосалась, но помолвка осталась... Понятное дело, родители приняли их будущий брак на ура, раз Соня с шестнадцати прилюдно ходила с Капой за ручку из школы...

Как-то не вовремя я её вспомнила, прям в суе. Начиналась то эта цепочка ассоциаций с той первой драки...

В школе я никогда не была примерной девочкой и только балет был второй стороной моей же медали. Там я жила во всем белом и нежном. Там я танцевала не думая, а в школе ежесекундно ждала нападения и от всех защищалась.

До сих пор не пойму, почему отец не перевёл меня в другую, менее пафосную после всех слухов о разводе и грязи, что было вылито со всех сторон на весть об уходе из семьи мамы...? Почему?

Известные семьи, элитный поселок, а пересуды — чернее грязи. Дети таких родителей обычно ещё более жестоки. С чего вдруг быть ми-ми-мишками, когда отсутствием запретов сорваны клеммы?

Но, кажется, папа даже и не задумался о том, что громкий развод заденет в школе его детей. Меня в большей мере, ведь Стас, как и вся компания, на шесть лет старше. На тот момент он был уже старшеклассником, имел вес, репутацию, а я...

Смутно помню с чего начался разговор с одним недоумком, но только привёл он к тому, что парень обозвал меня дочерью шлюхи.

Школьный двор. Перемена. В самом разгаре весна и большинство учащихся вышло на улицу. Меня учили отвечать за свои слова: я, естественно, ринулась вперёд, с диким желанием наказать обидчика и заставить подавиться обидными фразами, а он... Пнул меня так, что на пару секунд реально отъехала. А когда привела взгляд в правильный фокус, то придурка уже месил Капа.

Получал от директора тоже он, и родителей на разбирательства вызывали его, а меня не стали и слушать. Маленькая, глупая девочка, что с неё взять? Та, что соврёт и даже не покраснеет. Чего ещё ждать от дочери Виктора? Правильно. После заголовков о громком разводе и слухов, что разошлись по округе до самой окраины — ничего хорошего.

В общем-то меня тоже тогда наказали, но против это вердикта не выступил даже папа. Приговором послужила отправка на принудительные дебаты со школьным психологом. Часто. Много. И пока тот не подпишет бумажку о моей эмоциональной вменяемости.

И никому невдомёк, что к тому моменту я и без него вычислила единственно верное, что стабилизирует моё внутреннее состояние: это возможность танцевать и Капа рядом.

— Я помню намного больше, чем помнишь ты, — шепчет он у моего уха и будоражит дыханием.

Вибрация врывается внутрь сквозь слуховой канал, цепляет каждую мышцу, натянутую как струны и отдается где-то на кончиках пальцев ног. Онемением. Дрожью. И жаром, что возрастает в груди под его крыльями. Теперь уже их пушат не мурашки от холода, а бесконтрольные волны и тепло, что курсирует от груди по всему телу.

— Капа, а я тебе ещё должна за тату, — улыбаюсь, меняя подтекст и смысл фразы, когда-то услышанной от отца. Почему «насосала» должно звучать именно так: противно и гадко, когда можно расставить приоритеты иначе? А заодно и разом проработать все глубокие детские травмы.

— Кате-е-рина, — глубоко выдыхает он, как-то не впечатлившись ещё одной новой идеей. Осталось только добавить, что до совершеннолетия папа настойчиво запрещал распаковывать всё... Тихо смеюсь своим мыслям и покрываю поцелуями любимое лицо. Дорвалась. Домечталась. И нифига это не переслащено!

Сильные мужские пальцы, что ранее выдерживали тысячи тренировок и могут быть крепче, чем сталь — сейчас невесомо скользят по моим рёбрам. Вызывают особые токи-иголки, которыми колют под кожу. Клеймят, единолично записывают под себя каждый пройденный сантиметр.

Они беспроблемно скользят под широкой мужской футболкой, что надета на моё тело. Лёшка даже не задирает её вверх, не снимает. Будто боится моего стыда, хотя минуты назад я показала ему куда большее.

Он действует безумно аккуратно. Словно опасается спугнуть. Буквально ощупывает всё моё тело подушечками и периодически снимает с моих губ горячие вздохи.

— Первый раз будет больно, — уходит в низы мужской голос, чей обладатель даже и не пытается нацепить на меня розовые очки.

Тяжесть его тела вдавливает в плотный мат.

— Ты никогда не задумывался о боли, когда ввязывался за меня. Спасибо, — шепчу ему запоздало. Конечно ранее говорила, но не с таким глубоким надрывом. — И я всегда знала, Лёш, что первым будешь именно ты. Хотелось бы уверять, что единственным, но кто я такая, чтобы о подобном клясться... Одно его слово и меня...

Жмурюсь и обнимаю широкую шею крепко-крепко. Впечатываюсь грудью, противореча всему враждебному миру:

— Я никогда не стану шлюхой, Капулов. Я была и буду всегда только твоя.

Он плавно целует меня в висок, удерживая освободившейся рукой под затылок. Глубоко тянет носом запах моих волос. Не обещает лишнего, потому что не приучен бросать слов на ветер. Но всё запоминает. Каждое из озвученного. Знаю. Придёт время — обдумает.

Лучшая

Я могу сделать всё это через того, кто даёт мне силу©сп4:13

-Катерина-

Даже по лезвию ножа можно пройти так, чтобы не пораниться и не оступиться. Пуанты, балет — на деле, это про силу духа, а не про видимую нежность и робость.

Балансировать на грани — ежедневная работа и условие успешного выполнения любых задач. Однако, после «столкновения» с Лёшкой я впервые ощутила всю мощь собственной слабости — десяток минут мнимого самоконтроля и небывалое ощущение хаоса. Внутренний мир не просто начал трещать по швам. Он разошелся на огромные щели, каньоны, овраги. Там, где прежде было более менее тихо и зелено — мгновенно выжгло всё бесконтрольное пламя.

Кожа к коже, скользя по слою испарины. И представить не могла, насколько это возбуждает и обостряет рецепторы. Слух и тот становится чётче. Различаются новые тональности знакомого голоса, такт дыхания. Мозг, не успевает записывать ощущения, путается в командах той или иной части тела. Все системы сигнализируют о нескончаемых сбоях. Голос сипит, пальцы дрожат. Волны внутри, подобно нескончаемой работе электрошока — накатывают, иссушая жаром нутро и резко выстужают холодом влагу на коже.

Поцелуи пьянят. Губы двигаются хаотично. Лишь бы что-то захватить. Лишь бы где-то оставить свой след, вкус, запах. На слова не хватает сил. И поэтому, каждое из них, обретает неимоверную значимость. О пустом в такой момент не болтают. Не растрачивают силы на глупости. Говорят о сокровенном и важном. Признаются в собственной слабости.

— Люблю, — вывожу на разрыв сознания, личности, плоти. Кусаю до крови губы, ощущая, насколько и он меня мощно и сильно.

Жар, боль, солоноватый привкус железа, сбитый фокус, рябь перед глазами, кровь — сотни ассоциаций, поменявших значение. Объединенных отныне одним и единственным центром притяжения: Капа. Без права стереть чем-то эти воспоминания или переписать под другим именем.