Эти болезненные ощущения предвещали то, что произойдет потом. Праздник эндорфина. Ноющие мышцы. Чистую совесть. Пиво с женой на балконе, если после захода солнца не сильно похолодает.
– Ты в меня влюблен? – Она чуть понизила голос и внимательно посмотрела на него, стягивая волосы в хвостик. Харри подумал.– Сейчас нет.Она засмеялась, на лице ее было написано удивление:– Сейчас – нет? Как это?– Пока мы тут, эта часть меня как бы отключена.Она покачала головой: – Ты больной, Холе.
Тогда я не стал тебе говорить, не хотел поощрять тебя, чтобы ты не дрался еще чаще. Но я так гордился тобой, почти до слез. Ты был таким храбрым, Харри. Ты боялся темноты, но входил в темные комнаты. И я был самым гордым отцом на свете. Я когда-нибудь говорил тебе это, Харри? Харри? Ты здесь?
Мальчик соображал, что дело плохо, лишь когда мама по-особому поджимала губы, что раздражало отца еще сильнее. Скорее бы она пришла. – Крайние тарелки, пап!Отец с силой захлопнул дверцу шкафа, и Юнас тут же прикусил губу, но лицо отца уже приблизилось, и глаза сощурились за тонкими стеклами прямоугольных очков.– Не «крайние» это называется, а «те, что стоят с краю». Сколько раз я тебе уже говорил?– А мама… – Мама говорит неправильно
по какой-то причине снова вспомнила о Харри. Мартина никогда ни с кем о нем не разговаривала, и уж точно никогда – с Ричардом, но Харри обзавелся крошечным местом в ее душе, уголком, где она время от времени могла навещать его.
Хотелось заплакать. Не от страха и не от шока. А от отчаяния. Что все вокруг нее рушится. И все то, что она считала чистым и правильным, вдруг предстало в подлинном свете. И ведь оно таким и было с самого начала, просто она сама не хотела этого видеть.