Боевая тревога на корабле 2035 года — это не звон колокола и не голос боцмана. Это низкий, пульсирующий гул, проникающий сквозь переборки, впитывающийся в кости, заставляющий сердце биться в унисон с частотами «Купола-2». Гул, от которого у немцев в 1943 году, если бы они его услышали, встали бы дыбом волосы под форменными фуражками.
— Боевая тревога! Боевая тревога! — голос Родиона Журавлёва разорвал тишину, но в этом голосе не было паники. Была сталь. — Всем боевым постам занять места по расписанию! Артиллерийской группе — приготовить «Шторм» к немедленному применению! БЧ-2 — доклад через десять секунд!
Фомин не слушал доклады. Он видел их сам.
За бронированным стеклом ходовой рубки (а это был не просто стеклопластик, а наностекло «Сапфир-3», выдерживающее прямое попадание 12,7-мм пули) разворачивалась картина, которую он знал только из черно-белой кинохроники и книг, пылившихся в библиотеке нахимовского училища.
Северная Атлантика. 1943 год. Осень.
Море было не таким, как в его время. Оно было грязно-свинцовым, с маслянистыми гребнями, которые несли на себе следы тысячелетней холодной злобы. Температура воды, судя по показателям аварийного датчика (основной врал, потому что спутники умерли), не превышала четырёх градусов тепла. В такой воде человек живёт семь минут. Потом — сердце останавливается от ледяного шока.
Небо висело низко, слоисто-дождевые облака стелились по волнам, скрывая горизонт. Видимость — не более пяти кабельтовых (около 900 метров). И в этом сером, враждебном мире горел корабль.
Эсминец «Сокрушительный», проект 7У.
Фомин прищурился, и его глаз, привыкший за тридцать лет службы отличать силуэт эсминца от крейсера на дистанции в двадцать миль, мгновенно считал информацию. Длина — 112 метров. Водоизмещение — около 2000 тонн. Четыре 130-мм орудия Б-13, два из которых уже разворочены в щепки. Торпедные аппараты, превращённые в груду искореженного металла. Надстройка — в дырах, размером с автомобиль. Кормовая часть — горит открытым пламенем, маслянистый чёрный дым поднимается на высоту полкилометра, смешиваясь с тучами.
— Живучесть, мать её… — прошептал старпом Морозов, и в его шёпоте было уважение.
«Сокрушительный» умирал. Но умирал как человек, который знает цену жизни. Он всё ещё держался на ровном киле. С его мачт всё ещё полоскались сигнальные флаги (Фомин не разобрал кодов, но понял одно: там, на палубе, кто-то ещё жив). И, что самое важное, из его кормовой части всё ещё торчал ствол третьего орудия, который раз за разом, с каким-то нечеловеческим упорством, выплёвывал снаряды в сторону врага.
Врага Фомин опознал мгновенно.
Три эсминца типа Z-23. Немецкая школа кораблестроения — хищные, обтекаемые корпуса с высокими носами, задранными к небу. Длина — 127 метров. Скорость — до 38 узлов (почти 70 км/ч). Вооружение: пять 150-мм орудий, четыре торпедных аппарата калибра 533 мм, зенитные автоматы.
Их было трое. Они кружили вокруг «Сокрушительного», как волки вокруг раненого лося. Они не торопились. Они знали: советский эсминец обречён. Один из Z-23, флагман, держался на дистанции 6 километров, методично расстреливая надстройки. Второй — заходил с кормы, добивая артиллерийские погреба. Третий — держался в отдалении, наготове, чтобы добить торпедами, если советский корабль попытается выброситься на мель.
— Товарищ генерал-майор, — голос Алика Снегирёва дрожал, но он делал свою работу. — Я слушаю эфир. Немцы работают на частоте 5,4 мегагерца. Переговариваются. Я слышал команду «Torpedorohre klarmachen» — «торпедные аппараты к бою». Они готовятся к последнему залпу.
— Понял, — Фомин не обернулся. — Что наши?
— Наши… — Алик на секунду замолк, вслушиваясь в треск и шипение эфира 1943 года. — Наши молчат. Только один раз… Я слышал голос. Очень молодой. Сказал: «Братцы, прощайте…». И всё.
В рубке повисла тишина. Её нарушил только свист ветра в разбитых иллюминаторах «Гордого» (волна всё-таки выбила два стекла, но их задраили аварийными щитами).
Фомин медленно повернулся к экипажу. Посмотрел на Журавлёва — тот был бледен, но глаза горели. На Морозова — тот стоял как скала, но его пальцы, сведённые артритом после пожара на «Курске-2», бешено перебирали край пульта. На Егора Кривошеина — матрос сжимал штурвал так, что костяшки побелели. На Алика — тот уже не дрожал, он скачивал данные с внутреннего сервера корабля , вытаскивая сведения 1943 года всё, что мог.
— Слушай мой приказ, — голос Фомина был тихим, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Мы не знаем, как сюда попали. Мы не знаем, вернёмся ли обратно. Я не знаю, что будет через час. Но я знаю одно: там, — он ткнул пальцем в стекло, в сторону горящего «Сокрушительного», — там наши. Наши моряки. Русские. Советские. Неважно. Они умирают. А мы живы, и у нас на борту — четыре экспериментальных комплекса, которые на голову выше всего, что есть у немцев.
Он сделал паузу.
— Мы не имеем права оставить их погибать и проиграть этот бой. Потому что если мы проиграем — значит, всё, что мы строили тридцать лет, ничего не стоит. Потому что настоящий моряк не бросает своих. Никогда. В любом времени.
— Родион, — он повернулся к штурману. — Курс на ближайший немецкий эсминец. Дистанция — три кабельтова. Скорость — тридцать узлов.
— Товарищ генерал-майор, — Журавлёв запнулся. — Три кабельтова — это 550 метров. Это дистанция прямого выстрела. Они нас из 150-мм орудий в упор расстреляют, пока мы будем сближаться!
— Я сказал — три кабельтова, — Фомин не повысил голос. — На такой дистанции наши «Бури» пробьют их борт навылет. А их снаряды… их снаряды мы собьём. «Шторм» в режиме «Анти-артиллерия» готов?
— Готов, — выдохнул оператор БЧ-2, молодой лейтенант Артём Савельев, которого на флоте звали «Савел» (потому что он был упёртым, как старый кузнец). — Умные взрыватели запрограммированы. «Шторм» отслеживает воздушное пространство в радиусе пяти километров.
— Добро, — Фомин сел в кресло. Взял в руки переговорную трубку (старомодно, но так надёжнее). — Всем боевым постам. Внимание. Через три минуты — боевое соприкосновение с противником. Артиллерийской группе — огонь по моей команде. Блокам «Клык» — режим ожидания. «Бурям» — полная готовность. Мы идём на помощь своим.
По кораблю прокатилась волна. Люди на боевых постах переглянулись. Кто-то перекрестился (и это в 2035 году, когда атеизм считался нормой). Кто-то прошептал: «Ну, с Богом». Кто-то просто сжал челюсти и приготовился работать.
О проекте
О подписке
Другие проекты