Боевая тревога на корабле 2035 года — это не звон колокола и не голос боцмана. Это низкий, пульсирующий гул, проникающий сквозь переборки, впитывающийся в кости, заставляющий сердце биться в унисон с частотами «Купола-2». Гул, от которого у немцев в 1943 году, если бы они его услышали, встали бы дыбом волосы под форменными фуражками.
— Боевая тревога! Боевая тревога! — голос Родиона Журавлёва разорвал тишину, но в этом голосе не было паники. Была сталь. — Всем боевым постам занять места по расписанию! Артиллерийской группе — приготовить «Шторм» к немедленному применению! БЧ-2 — доклад через десять секунд!
Фомин не слушал доклады. Он видел их сам.
За бронированным стеклом ходовой рубки (а это был не просто стеклопластик, а наностекло «Сапфир-3», выдерживающее прямое попадание 12,7-мм пули) разворачивалась картина, которую он знал только из черно-белой кинохроники и книг, пылившихся в библиотеке нахимовского училища.
Северная Атлантика. 1943 год. Осень.
Море было не таким, как в его время. Оно было грязно-свинцовым, с маслянистыми гребнями, которые несли на себе следы тысячелетней холодной злобы. Температура воды, судя по показателям аварийного датчика (основной врал, потому что спутники умерли), не превышала четырёх градусов тепла. В такой воде человек живёт семь минут. Потом — сердце останавливается от ледяного шока.
Небо висело низко, слоисто-дождевые облака стелились по волнам, скрывая горизонт. Видимость — не более пяти кабельтовых (около 900 метров). И в этом сером, враждебном мире горел корабль.
Эсминец «Сокрушительный», проект 7У.
Фомин прищурился, и его глаз, привыкший за тридцать лет службы отличать силуэт эсминца от крейсера на дистанции в двадцать миль, мгновенно считал информацию. Длина — 112 метров. Водоизмещение — около 2000 тонн. Четыре 130-мм орудия Б-13, два из которых уже разворочены в щепки. Торпедные аппараты, превращённые в груду искореженного металла. Надстройка — в дырах, размером с автомобиль. Кормовая часть — горит открытым пламенем, маслянистый чёрный дым поднимается на высоту полкилометра, смешиваясь с тучами.
— Живучесть, мать её… — прошептал старпом Морозов, и в его шёпоте было уважение.
«Сокрушительный» умирал. Но умирал как человек, который знает цену жизни. Он всё ещё держался на ровном киле. С его мачт всё ещё полоскались сигнальные флаги (Фомин не разобрал кодов, но понял одно: там, на палубе, кто-то ещё жив). И, что самое важное, из его кормовой части всё ещё торчал ствол третьего орудия, который раз за разом, с каким-то нечеловеческим упорством, выплёвывал снаряды в сторону врага.
Врага Фомин опознал мгновенно.
Три эсминца типа Z-23. Немецкая школа кораблестроения — хищные, обтекаемые корпуса с высокими носами, задранными к небу. Длина — 127 метров. Скорость — до 38 узлов (почти 70 км/ч). Вооружение: пять 150-мм орудий, четыре торпедных аппарата калибра 533 мм, зенитные автоматы.
Их было трое. Они кружили вокруг «Сокрушительного», как волки вокруг раненого лося. Они не торопились. Они знали: советский эсминец обречён. Один из Z-23, флагман, держался на дистанции 6 километров, методично расстреливая надстройки. Второй — заходил с кормы, добивая артиллерийские погреба. Третий — держался в отдалении, наготове, чтобы добить торпедами, если советский корабль попытается выброситься на мель.
— Товарищ генерал-майор, — голос Алика Снегирёва дрожал, но он делал свою работу. — Я слушаю эфир. Немцы работают на частоте 5,4 мегагерца. Переговариваются. Я слышал команду «Torpedorohre klarmachen» — «торпедные аппараты к бою». Они готовятся к последнему залпу.
— Понял, — Фомин не обернулся. — Что наши?
— Наши… — Алик на секунду замолк, вслушиваясь в треск и шипение эфира 1943 года. — Наши молчат. Только один раз… Я слышал голос. Очень молодой. Сказал: «Братцы, прощайте…». И всё.
В рубке повисла тишина. Её нарушил только свист ветра в разбитых иллюминаторах «Гордого» (волна всё-таки выбила два стекла, но их задраили аварийными щитами).
Фомин медленно повернулся к экипажу. Посмотрел на Журавлёва — тот был бледен, но глаза горели. На Морозова — тот стоял как скала, но его пальцы, сведённые артритом после пожара на «Курске-2», бешено перебирали край пульта. На Егора Кривошеина — матрос сжимал штурвал так, что костяшки побелели. На Алика — тот уже не дрожал, он скачивал данные с внутреннего сервера корабля , вытаскивая сведения 1943 года всё, что мог.
— Слушай мой приказ, — голос Фомина был тихим, но в этой тишине было больше силы, чем в любом крике. — Мы не знаем, как сюда попали. Мы не знаем, вернёмся ли обратно. Я не знаю, что будет через час. Но я знаю одно: там, — он ткнул пальцем в стекло, в сторону горящего «Сокрушительного», — там наши. Наши моряки. Русские. Советские. Неважно. Они умирают. А мы живы, и у нас на борту — четыре экспериментальных комплекса, которые на голову выше всего, что есть у немцев.
Он сделал паузу.
— Мы не имеем права оставить их погибать и проиграть этот бой. Потому что если мы проиграем — значит, всё, что мы строили тридцать лет, ничего не стоит. Потому что настоящий моряк не бросает своих. Никогда. В любом времени.
— Родион, — он повернулся к штурману. — Курс на ближайший немецкий эсминец. Дистанция — три кабельтова. Скорость — тридцать узлов.
— Товарищ генерал-майор, — Журавлёв запнулся. — Три кабельтова — это 550 метров. Это дистанция прямого выстрела. Они нас из 150-мм орудий в упор расстреляют, пока мы будем сближаться!
— Я сказал — три кабельтова, — Фомин не повысил голос. — На такой дистанции наши «Бури» пробьют их борт навылет. А их снаряды… их снаряды мы собьём. «Шторм» в режиме «Анти-артиллерия» готов?
— Готов, — выдохнул оператор БЧ-2, молодой лейтенант Артём Савельев, которого на флоте звали «Савел» (потому что он был упёртым, как старый кузнец). — Умные взрыватели запрограммированы. «Шторм» отслеживает воздушное пространство в радиусе пяти километров.
— Добро, — Фомин сел в кресло. Взял в руки переговорную трубку (старомодно, но так надёжнее). — Всем боевым постам. Внимание. Через три минуты — боевое соприкосновение с противником. Артиллерийской группе — огонь по моей команде. Блокам «Клык» — режим ожидания. «Бурям» — полная готовность. Мы идём на помощь своим.
По кораблю прокатилась волна. Люди на боевых постах переглянулись. Кто-то перекрестился (и это в 2035 году, когда атеизм считался нормой). Кто-то прошептал: «Ну, с Богом». Кто-то просто сжал челюсти и приготовился работать.
Капитан 3 ранга Илья Борисович Туманов (командир «Сокрушительного», 41 год, чёрный от копоти, с перебитой рукой) стоял на мостике, который уже трижды горел и дважды тушили. Его корабль был обречён. Он это знал. Но он не отдал приказ «покинуть корабль».
Потому что на «Сокрушительном» оставались раненые. Их было 47 человек, и они лежали в кормовом кубрике, который вот-вот должен был взлететь на воздух — туда попал 150-мм снаряд, но, чудом, не разорвался. Не разорвался. Пока.
— Товарищ капитан 3 ранга, — лейтенант Владимир Колесников (командир БЧ-2, 24 года, конопатый, похожий на подростка) ткнул пальцем в левый борт. — Смотрите. Там корабль.
Туманов повернул голову. Глаза, залитые кровью от контузии, плохо видели. Но он разглядел силуэт. Небольшой. Странный. Угловатый. Без мачт, почти без надстроек, с каким-то плоским верхом. И — самое странное — без флага.
— Опознать не могу, — прохрипел Туманов. — Может, англичане? Или американцы? Хотя… у американцев эсминцы больше.
— Он идёт прямо на немцев, — выдохнул Колесников. — Сближается. Скорость… боже мой, какая у него скорость! Узлов тридцать пять, не меньше!
На палубе «Сокрушительного», среди дыма и огня, матросы тоже заметили странный корабль.
Старшина 2-й статьи Пётр Ковальчук (48 лет, прошедший финскую, призванный по мобилизации, седой как лунь, с нашивкой за ранение) первым вытер лицо от копоти и сказал хрипло:
— Гляньте, пацаны. Игрушка какая-то. Малой, а шустрый. На эсминец не похож. На торпедный катер — тоже. Может, наш новенький? С секретной верфи?
— Да какой наш, дядя Петя, — возразил матрос Николай Ступка (20 лет, из-под Воронежа, впервые в море, с огромными испуганными глазами). — Наших таких нет. Я все силуэты в учебке учил. А этот… без труб. Как он ходит без труб?
— А ты смотри, как ходит, — усмехнулся Ковальчук, хотя усмешка вышла кривой — губа была разбита. — Не дымит, не парит. Видать, на мазуте каком особенном.
И тут «Гордый» открыл огонь.
Немцы заметили «Гордого» почти одновременно с советскими моряками. Но они не приняли его всерьёз.
С флагманского Z-23 (командир — фрегаттен-капитан Эрих фон Хайнсберг, 39 лет, железный крест на шее, три потопленных судна) поступил приказ: «Корвет противника. Малый. Уничтожить из 150-мм орудий».
Два эсминца — Z-25 и Z-27 — развернули орудия. Первый залп лёг с недолётом в 200 метров. Второй — с перелётом. Немцы пристреливались.
— «Шторм», цель — снаряды противника, — скомандовал Фомин, глядя на экран «Купола-2». Система видела всё: 150-мм снаряды, только что вылетевшие из стволов Z-25. Четыре штуки. Скорость — 850 метров в секунду. Траектория — настильная, почти прямая. Время до попадания в борт «Гордого» — 2,7 секунды.
— Режим «Анти-артиллерия». Перехват, — спокойно сказал Савельев.
57-мм пушка «Шторм» взревела.
Это не был звук обычного орудия. Это был звук лазерного станка, режущего сталь, только в тысячу раз громче. Та-та-та-та-та-та! — шесть выстрелов за 0,8 секунды. Шесть 57-мм снарядов с умными взрывателями ушли в небо.
Каждый снаряд «Шторма» нёс в себе микрочип, который получал данные с «Купола-2» в реальном времени. Снаряд знал, где находится он, где находится вражеский снаряд, и в какой точке они должны встретиться.
Точка встречи — ровно в 150 метрах от левого борта «Гордого».
Взрыв. Четыре огненных шара в небе. 57-мм снаряды разорвались в непосредственной близости от 150-мм болванок. Осколки немецких снарядов, потерявших стабилизацию, разлетелись в разные стороны. Один из них всё же долетел до «Гордого», ударил в бронещиток «Бури» и отскочил, как горох от стены.
На «Сокрушительном» наступила гробовая тишина.
Её нарушил Коля Ступка, который сидел на палубе, задрав голову:
— Дядя Петя… он сбил снаряды. Он в воздухе снаряды сбил!
Пётр Ковальчук, который за свою долгую жизнь видел и «Мессершмитты», и «Юнкерсы», и «Тигры», и «Пантеры», медленно снял фуражку. По его щеке, рассечённой осколком, текла кровь, смешанная со слезами.
— Сынки… — прошептал он. — Я такого за сорок лет не видал. Это не корабль. Это чудо.
На мостике «Сокрушительного» Туманов выронил бинокль. Он видел это собственными глазами, но не мог поверить. 150-мм снаряды, которые должны были разорвать странный корабль в клочья, взорвались в воздухе, не долетев до цели.
— Кто они? — прошептал он. — Господи, кто они?
— Маневр «Змейка»! — крикнул Фомин. — Кривошеин, право руля двадцать, лево десять, каждые пять секунд!
— Есть! — матрос вцепился в штурвал. Гидравлика «Гордого» завыла, поворачивая рули. Корабль вильнул влево, потом вправо, описывая в воде фигуры, невозможные для корабля 1943 года. Перегрузка — 3g. Люди внутри чувствовали, как их прижимает к креслам.
Немцы выпустили торпеды. Четыре торпеды G7a, калибр 533 мм, скорость 40 узлов. Они вошли в воду почти бесшумно, оставляя за собой тонкие белые усы.
«Купол-2» их увидел. Гидроакустическая станция «Заря-М» (экспериментальная, с активным гидролокатором) засекла торпеды на дистанции 800 метров.
— Торпеды по левому борту! Четыре штуки! — закричал акустик мичман Вадим Суворов (глуховатый на одно ухо, но слышащий рыбу на глубине 200 метров). — Идут веером!
— БО — левый борт, режим «Завеса»! — скомандовал Фомин. — Огонь по воде!
30-мм спаренные «Бури» заговорили. Это не было похоже на стрельбу. Это был сплошной рёв, раздирающий барабанные перепонки. 5000 выстрелов в минуту — это 83 снаряда в секунду. Каждый снаряд — 30-мм бронебойно-зажигательный, способный пробить 40 мм стали на дистанции 500 метров.
Очередь легла по воде, прямо перед торпедами. Снаряды взрывали воду, создавая кавитационные пустоты. Торпеды, потеряв гидродинамику, начали отклоняться от курса. Одна зарылась носом в дно (глубина там была 200 метров, но она ударилась о скалу и взорвалась). Вторая пошла по кругу и врезалась в Z-27, который выпустил её — но, к счастью для немцев, взрыватель не сработал.
Две другие торпеды прошли в пяти метрах от кормы «Гордого». В пяти метрах. Егор Кривошеин, когда увидел их белые усы в иллюминатор, побледнел, но штурвал не бросил.
— Журавлёв, дистанция до ближайшего врага? — Фомин был спокоен. Словно он не в 1943 году, а на учениях.
— Три кабельтова, ровно! — доложил штурман.
— Добро. «Шторм» — по орудийным башням Z-25. Огонь.
57-мм «Шторм» ударил снова. Но теперь — не по снарядам, а по кораблю.
Первый снаряд угодил в носовое орудие Z-25. 150-мм стальная башня, весившая 20 тонн, взорвалась изнутри. 57-мм болванка пробила броню (всего 20 мм, смех для 2035 года), и умный взрыватель сдетонировал внутри. Орудийный расчёт немецкого эсминца перестал существовать за 0,1 секунды.
Второй снаряд — в торпедный аппарат. Третий — в ходовую рубку.
Z-25 загорелся. Не как «Сокрушительный» — медленно, маслянисто. Он загорелся мгновенно, как спичка. Пламя вырвалось из всех отверстий, надстройки оплавились, мачта рухнула за борт.
— «Бури» — огонь по палубе Z-25. Добить.
30-мм спаренные ударили очередью в 2 секунды. 160 снарядов прошлись по корпусу немецкого эсминца, превратив его в решето. Ватерлиния была пробита в десятке мест. Забортная вода хлынула внутрь. Крен достиг 30 градусов за 40 секунд.
Z-25 начал тонуть.
На палубе «Сокрушительного» матросы заревели. Это не был крик ужаса. Это был крик восторга, вырывающийся из груди людей, которые пять минут назад молились о смерти, потому что смерть казалась лучше, чем этот ад.
— Ура! Ура! Ура! — заорал Коля Ступка, и его голос, тонкий, мальчишеский, перекрыл даже грохот «Бурь».
— Мать честная! — закричал Ковальчук, срывая голос. — Да он их как щенков! Одним залпом!
К нему подбежал лейтенант Колесников, спрыгнувший с мостика, чтобы лучше видеть. Его лицо было белым, но глаза горели.
— Пётр Иванович, вы видели? Он торпеды отбил! Пулемётами! Пулемётами, мать их!
— Не пулемётами, Володя, — ответил старшина, не сводя глаз с «Гордого». — Пушками. Скорострельными. Таких у нас нет. И у немцев нет. И у англичан нет. Откуда он взялся, этот корабль?
О проекте
О подписке
Другие проекты