Ещё более удивительный случай – киты. Горбатые киты исполняют продолжительные песни, которые состоят из повторяющихся тем и мотивов, образующих составную форму. Все киты одной популяции поют схожий «хит сезона», который со временем эволюционирует. Исследования зафиксировали, что песни китов подвержены культурной эволюции: новые фрагменты распространяются среди популяций на огромных расстояниях, киты перенимают друг у друга элементы песен (Global cultural evolutionary model of humpback whale song – Journals). Научный анализ акустических записей китовых песен обнаружил даже статистические закономерности, сходные с законами человеческого языка – например, распределение длины звуков по закону Ципфа (чаще короткие элементы, реже длинные) (Whale song shows language-like statistical structure | Science) (Whale song shows language-like statistical structure | Science), что обычно связано с оптимизацией информационной передачи. Это говорит о конвергентной эволюции: и у китов, и у людей вокальная коммуникация приобрела черты сложной структурности, вероятно, по причине схожих потребностей в обучении и передаче сигналов (Whale song shows language-like statistical structure | Science). Конечно, семантика китовых песен остаётся для нас загадкой – возможно, она так же эмоциональна, как и человеческая музыка.

Что касается ближайших нам существ – приматов, – они менее музыкальны, чем птицы или киты, но и у них наблюдаются прообразы музыкального поведения. Например, гиббоны (человекообразные обезьяны) издают громкие мелодичные крики, образующие дуэты самца и самки – фактически «песни» для маркировки территории. Структура песни врождённая (каждый вид гиббонов поёт свои мотивы), но для слаженного дуэта партнёрам нужно приспособиться друг к другу, что намекает на наличие чувства ритма (они поют синхронно) (Yellow-cheeked gibbons singing – Earth.fm). Другой пример – ритмическая активность шимпанзе: известно, что шимпанзе в возбужденном состоянии любят ритмично барабанить по стволам деревьев руками и ногами. Это барабанивание имеет ровный темп, отдельные особи узнаются по «стилю» игры, а другие иногда подхватывают ритм – нечто вроде зачатков совместного музициирования. Учёные предполагают, что такая способность к ритму могла быть основой для групповой музыкальной активности у древних гоминидов (танцы, хлопки).

Все эти данные указывают: музыкальность вплетена в нашу биологию и эволюцию. Она не случайный развлекательный придаток, а сущностная черта Homo sapiens. Человек – «animal musicum», музыкальное животное, не менее чем говорящее. И индивидуальное развитие, и сравнительная зоология убеждают, что музыка лежит в основании формирования сознания и коммуникации. Когда мы используем музыку для выражения чувств, мы задействуем очень древний и фундаментальный слой психики. Далее мы рассмотрим, как именно мозг реализует музыкальный смысл и чем нейронно отличается восприятие музыки от восприятия речи.

6. Музыкальный смысл в нейронауке

Современная нейронаука позволила заглянуть в мозг и увидеть, какие структуры участвуют в восприятии и создании музыки. Оказалось, что музыка активирует широкие нейронные сети, охватывающие как области, связанные с обработкой звуков, так и эмоциональные и когнитивные центры мозга.

Прежде всего, музыка, будучи звуковым стимулом, конечно, обрабатывается слуховой корой (в височных долях). Но здесь есть нюанс: в то время как простые звуки (шумы, отдельные тоны) активируют главным образом первичную слуховую кору, сложная музыка (мелодии, аккорды) задействует и более высокоуровневые зоны – ассоциативные области, отвечающие за распознавание образов и последовательностей. Например, обнаружено, что прослушивание любимой музыки ведёт к активности не только в слуховой коре, но и в областях памяти (гиппокамп), внимания и ожидания (лобные доли). Это связано с тем, что мозг пытается «понять» музыку, предсказать её развитие, сопоставить с уже знакомыми мелодиями, хранящимися в памяти. Таким образом, восприятие музыки – не пассивный анализ звука, а активный когнитивный процесс.

Особый интерес представляет то, как музыка возбуждает эмоциональные центры мозга. Многочисленные эксперименты с ПЭТ и фМРТ показали, что эмоционально значимая музыка (та, что вызывает мурашки, сильное удовольствие) активирует систему вознаграждения – те же самые глубинные структуры, которые реагируют на удовлетворение биологических потребностей и на получение удовольствия от еды, секса или наркотических веществ (Brain's music pleasure zone identified | Neuroscience | The Guardian) (Brain's music pleasure zone identified | Neuroscience | The Guardian). В частности, ключевая роль принадлежит ядру accumbens (nucl. accumbens) – узлу в центре мозга, связанному с выбросом дофамина, «гормона удовольствия». Когда любимый музыкальный момент (например, кульминационный аккорд) наступает, в accumbens выделяется дофамин – то же вещество, что дарит чувство радости при вкусной пище или эйфорию от наркотиков (Brain's music pleasure zone identified | Neuroscience | The Guardian). Интересно, что у музыки есть способность предвосхищать удовольствие: исследование Salimpoor et al. (2011) показало, что дофамин выходит в два этапа – сначала при ожидании кульминации, затем при её переживании (Anatomically distinct dopamine release during anticipation and …). Это означает, что мозг активно строит ожидание музыкального разрешения, и когда оно оправдывается, запускается мощное подкрепление. Как образно заметила сама В. Салимпур, «музыка так эмоционально сильна благодаря созданию ожиданий» – nucleus accumbens включается, когда музыкальные ожидания слушателя подтверждаются или превосходятся (Brain's music pleasure zone identified | Neuroscience | The Guardian). Таким образом, музыка “взламывает” систему вознаграждения, эволюционно предназначенную для выживания, и использует её для чисто абстрактного удовольствия – этим музыка уникальна, она даёт нам «когнитивную награду» без материального подкрепления (Brain's music pleasure zone identified | Neuroscience | The Guardian).

Помимо системы вознаграждения, музыка активирует лимбическую систему – амигдалу (миндалевидное тело), гипоталамус, орбитофронтальную кору. Эти структуры участвуют в распознавании эмоциональной окраски. Например, миндалевидное тело реагирует по-разному на диссонанс (вызывает у нее “тревогу”) и на консонанс (приятные созвучия), что соответствует субъективным ощущениям беспокойства или умиротворения от музыки. Музыка, вызывающая грусть, активирует области, связанные с сочувствием и социальными эмоциями, тогда как энергичная радостная музыка – зоны, связанные с возбуждением и двигательными реакциями. То есть нейронная картина эмоций от музыки сходна с эмоциями от реальных событий. Мозг в некотором смысле не различает музыку и «настоящую жизнь» в плане базовых аффектов: трагическая мелодия способна огорчить нас почти так же, как реальная потеря, а страшный саундтрек активирует центры страха, даже если мы понимаем, что угрозы нет.

Другой блок – когиция и моторика. Музыка имеет выраженный ритмический компонент, который напрямую влияет на двигательные системы мозга. Зона преддвигательной коры и мозжечок реагируют на ритм, даже когда мы неподвижно слушаем: мозг как бы прохлопывает такт внутренне. Это объясняет, почему трудно усидеть под музыку – нейроны движения резонируют. Более того, в мозге профессиональных музыкантов наблюдается прочная связь между слуховыми и двигательными областями (через пучок нервных волокон – дугообразный пучок) ( Musicians and music making as a model for the study of brain plasticity – PMC ). Это результат тренировки: играя на инструменте, музыкант связывает моторный жест и звучащий результат. Но и у слушателя-публики музыка способна вызывать моторные образы – например, представляясь танцем или игрой на инструменте.

Связь музыки с языком тоже имеет нейронный аспект. Исследования показали, что обработка музыкального синтаксиса (например, неожиданного аккорда) активирует области в лобной доле (в частности, зону Брока), которые участвуют и в обработке грамматики речи. Стефан Кёльш и др. в 2000-х обнаружили эффект ERR (событийного потенциала) на неверные аккорды, схожий с реакцией на синтаксические ошибки в предложении. Это свидетельствует, что мозг использует схожие механизмы для отслеживания структуры последовательностей звуков – будь то слова или ноты. Конечно, области эти только частично перекрываются, но факт остается: музыка и речь – «соседи» в мозгу, их нейронные сети взаимодействуют. Вероятно, поэтому музыкальные тренировки могут улучшать языковые навыки (и применяются, например, для терапии речи после инсульта – метод мелодической интонации, когда пение задействует правое полушарие, помогая восстановить речевые функции).

Отдельно стоит сказать о нейропластичности под влиянием музыки. Мозг человека удивительно пластичен, и музыка – один из мощных факторов, структурирующих эту пластичность. У профессиональных музыкантов обнаружены заметные анатомические различия: например, передняя часть мозолистого тела (соединяющего полушария) у них больше, особенно если обучение началось в раннем детстве ( Musicians and music making as a model for the study of brain plasticity – PMC ). Это значит лучшее взаимодействие между полушариями – что необходимо, скажем, пианисту, координирующему две руки. Также у музыкантов увеличен сенсомоторный регион, контролирующий пальцы, и слуховая кора тоньше дифференцирует частоты. Исследование с МРТ показало, что у скрипачей область соматосенсорной коры, отвечающая за пальцы левой (играющей на грифе) руки, шире, чем обычно – пример локальной пластичности под действием многолетней практики. Интересно, что даже прослушивание музыки может влиять на мозг. У пожилых людей с деменцией регулярное проигрывание знакомых мелодий улучшает активность памяти – можно видеть на ФМРТ вспышки в гиппокампе, когда звучит любимая песня. Музыка способна стимулировать нейрогенез (образование новых связей): в экспериментах на животных обогащенная звуками среда приводила к росту дендритов в слуховой коре.

Все эти факты используются на практике. Развивается музыкотерапия – от восстановления речи через пение, до лечения моторики при болезни Паркинсона ритмическими упражнениями. Ударные ритмы помогают пациентам с Паркинсоном лучше ходить, так как внешний метроном координирует их шаги. У больных афазией (потерей речи) пение фраз активирует правое полушарие, позволяя обойти повреждения слева и вернуть способность говорить – мозг буквально перекладывает функцию речи на музыкальные области благодаря пластичности. Эмоциональная терапия музыкой – тоже нейронаучно обоснована: прослушивание приятной музыки снижает уровень кортизола (гормона стресса), активируя зоны удовольствия, а у депрессивных пациентов музыка стимулирует дофаминовую систему, давая чувство радости.

Таким образом, на уровне мозга музыка выступает как полноценный стимул, захватывающий и разум, и эмоции, и тело. Нет отдельного «музыкального центра» – музыка интегрирует работу многих систем. Она «зажигает» мозг комплексно, связывая чувственное и рациональное. Можно сказать, музыка – это упражнение для всего мозга сразу. Нейронаука подтверждает интуицию философов: музыка затрагивает саму сущность сознания. Ведь система награды и эмоций – глубинное ядро нашего «я», и музыка умеет разговаривать с ним на своем древнем языке.

Наконец, музыка показывает мозгу новые пути. Благодаря ей мозг учится новым паттернам (например, сложным ритмам), развивает воображение (мы дорисовываем образы при звуках симфонии). Всё это – смыслообразование в чистом виде: нейроны организуются под влиянием нематериальных звуков, создавая у нас новое понимание или новое чувство. Где, как не здесь, искать подтверждение, что музыка – самостоятельная форма смысла?

7. Музыка и поэзия: границы и переходы

Музыка и слово расходятся не всегда резко – между ними существует широкий пограничный пласт форм, сочетающих свойства и того и другого. Исторически поэзия возникала как пение: древнейшие эпические тексты (например, «Илиада» и «Одиссея» Гомера) исполнялись речитативно под аккомпанемент струнного инструмента. Древнегреческое слово «λυρικός» (лирический) происходило от lyra – лира, инструмент, под который пели стихи. Во многих культурах эпос – это песнь-сказ: сказитель напевал стихи, поддерживая ритм примитивной мелодией. Такая форма устного творчества объединяет вербальный сюжет с музыкальной интонацией. Чтение стихов само по себе близко к пению: хороший поэт интонирует строки, задаёт ритмический рисунок (метр), пользуясь рифмой как звуковым повтором (почти как припев). Таким образом, поэзия – естественный мост между речью и музыкой.

Особый жанр – песни и романсы, где слово и музыка неразделимы. Здесь музыка усиливает семантику текста, а текст конкретизирует эмоцию музыки. Когда мы слушаем знакомую песню, часто мелодия сама вызывает в памяти слова, и наоборот. Это говорит о существовании в мозге общего хранилища «звук + смысл», где вербальное и музыкальное сплетены. В некоторых культурах (например, в африканской) практически всякая значимая речь произносится нараспев, подчеркивая, что слова без музыкальной интонации – «сухие» и недостаточно выразительные.

Интересный пограничный случай – речитатив (говорение на высоте). В опере речитатив – это речь, организованная музыкально: певец произносит фразы в ритме и примерном тоне, но без яркой мелодии. Слушая оперный речитатив, мы воспринимаем смысл слов, но благодаря музыкальной форме он доходит эмоционально глубже. В другом современном жанре – рэпе