— Это была неправда! — закричал он. — Мой сыр не вонял! Он пах домом! Мамой! Теплом!

— Знаю, — сказал Чеддер. — Мы верим тебе.

— А они не поверили.

— Они были глупыми.

— Все дети глупые, — всхлипнул котёнок. — И воспитатели тоже. Особенно воспитатели.

— Воспитатели — это люди, которые не выросли, — сказал Глюк. — Взрослые не обижают детей. Взрослые их чистят.

— Чистят?

— Ну, морально. Учат хорошему.

— Меня не учили хорошему, — сказал котёнок. — Меня учили, что я плохой.

— Это самая грязная ложь, — твёрдо сказал Глюк. — Ты не плохой. Ты маленький. А маленькие не могут быть плохими. Они могут быть только грустными.

Котёнок затих.

Слёзы перестали течь.

Голограмма начала мерцать спокойнее.

— Спасибо, — сказал котёнок. — Вы первый, кто меня пожалел.

— Не за что, — ответил Чеддер.

— Проходите. Дверь открыта.

И действительно, в дальней стене появилась дверь. Большая, нормального размера.

— Пошли, — сказал Чеддер.

— А он? — спросил Глюк, кивнув на котёнка.

— Он останется здесь. Но теперь он знает, что его кто-то пожалел. Это сделает его сильнее.

— И чище?

— И чище, — согласился Чеддер.

Они двинулись к двери.

Но в этот момент комната задрожала.

Часть третья. Ловушка

Стены начали сдвигаться.

Медленно, но уверенно.

— Что происходит? — спросил Гаджет.

— Ловушка, — ответила Тень. — Эмоциональная.

— Мы же пожалели котёнка!

— Пожалели. Но кто-то в команде потерял терпение.

Все посмотрели на Искру.

Она стояла, сжав кулаки. Её лицо было красным.

— Что? — спросила она. — Этот плач действует на нервы!

— Ты потеряла терпение, — сказал Чеддер. — И комната начала сжиматься.

— Это я виновата?

— Не ты. Твоя эмоция. Ловушка реагирует на негативные чувства. Ты разозлилась — комната сжалась.

— Я не злюсь! Я просто… нервничаю.

— Это одно и то же для системы.

Стены продолжали двигаться. Сейчас расстояние между ними было метров десять. Через минуту станет пять.

— Что делать? — спросил Гаджет.

— Успокоить Искру, — сказала Тень.

— Не получится, — ответила Искра. — Я не успокаиваюсь по команде.

— Тогда успокойте комнату.

— Как?

— Надо, чтобы кто-то заплакал.

— Зачем?

— Ловушка завязана на слёзы. Котёнок плакал — дверь открылась. Искра разозлилась — стены поехали. Если кто-то заплачет, возможно, система переключится.

— Кто будет плакать? — спросил Чеддер.

Все посмотрели на Глюка.

— Я не умею плакать, — сказал он. — У меня нет слёзных протоков. Я робот.

— А крылатик? — предложила Искра.

Крылатик сидел на спине Глюка и испуганно пищал.

— Пик-пик-пик!

— Он уже плачет, — заметил Гаджет. — Только не слёзами, а звуками.

— Не работает, — сказала Тень, глядя на планшет. — Система не реагирует на писк. Нужны настоящие слёзы. Органические.

— У меня есть сыр, — сказал Глюк. — Сыр может плакать, если его резать.

— Сыр не плачет, он выделяет масло.

— Это тоже жидкость.

— Не та, — отрезал Чеддер.

Стены сжимались. Уже восемь метров.

— Гаджет, — сказал Чеддер. — Можешь взломать систему?

— Попробую, — ответил Гаджет, доставая планшет. — Но мне нужно время.

— Сколько?

— Минуты три.

— У нас минута.

— Тогда помогите.

Чеддер посмотрел на Искру.

— Ты должна успокоиться.

— Я пытаюсь!

— Пытайся лучше.

— Не умею!

— Вспомни что-нибудь приятное.

— Например?

— Сыр.

Искра закрыла глаза.

— Хорошо. Сыр. «Ледяной Бри». Холодный, солёный, с плесенью.

— Не с плесенью, с благородной коркой, — поправил Глюк.

— Не важно. Он вкусный. Я ем его на «Норке». Чеддер режет. Глюк чистит тарелку. Тень смотрит.

— Я не смотрю, я наблюдаю, — сказала Тень.

— Какая разница?

— Ты успокаиваешься?

— Немного, — призналась Искра.

Стены замедлились.

— Работает, — сказал Гаджет. — Продолжай.

— Что ещё? — Искра открыла глаза. — Кофе. Утренний кофе. Когда «Норка» летит ровно, и я пью кофе на мостике. Никого нет. Только я и тишина.

— И пыль? — спросил Глюк.

— И пыль, которую ты потом трёшь.

— Я тру не пыль, я тру порядок.

— Не важно. Тишина. Кофе. Порядок.

Стены остановились.

— Ещё немного, — сказал Гаджет. — Я почти взломал.

— Что тебе нужно? — спросил Чеддер.

— Ещё минут тридцать.

— Но стены стоят.

— Они стоят, потому что Искра спокойна. Но если она снова разозлится…

— Не разозлюсь, — сказала Искра. — Я буду думать о сыре.

— Думай быстрее, — сказал Глюк. — Я тоже хочу есть.

— Ты не ешь.

— Но я хочу. Морально.

Стены дрогнули.

— Не злись, — предупредил Чеддер.

— Я не злюсь, я просто хочу есть.

— Глюк, не помогай.

Гаджет стучал по планшету. Его пальцы летали над сенсорным экраном.

— Есть! — сказал он. — Я отключил датчики эмоций. Стены больше не реагируют на настроение.

— Они остановятся? — спросила Искра.

— Они не остановятся, потому что они уже остановились. Но если кто-то снова разозлится, ничего не случится.

— Ура, — сказал Глюк. — Я могу злиться?

— Зачем тебе злиться?

— Хочу проверить.

— Не надо.

— Жалко.

Чеддер подошёл к двери.

— Пошли. Пока комната не передумала.

— Комнаты не думают, — заметил Гаджет.

— Эта думает. У неё есть эмоции Мяуса.

Он толкнул дверь.

Она открылась.

За ней был новый коридор. Нормального размера.

— Мы прошли, — сказал Чеддер.

— Почти, — ответила Тень. — Осталось кое-что.

— Что?

Она кивнула на угол комнаты.

Там, где только что стоял плачущий котёнок, теперь сидела маленькая голограмма. Уже не котёнок, а подросток.

— Это следующий уровень, — сказала Тень. — Подростковые обиды. Но они за дверью.

— А это?

— Это память. О том, что было.

Голограмма подняла голову.

— Спасибо, — сказала она. — Вы помогли мне.

— Не за что, — ответил Чеддер.

— Нет, правда. Я плакал тридцать лет. Тридцать лет, понимаете? А вы пришли и пожалели.

— Тридцать лет — это много, — сказал Глюк. — За это время можно было многое почистить.

— Я не знал, что можно чистить слёзы.

— Слёзы чистить нельзя, — ответил Глюк. — Но можно вытереть. И тогда лицо становится сухим. А сухое лицо — это первый шаг к улыбке.

Голограмма улыбнулась.

— Вы странный, — сказала она.

— Я знаю.

— Но добрый.

— Я стараюсь.

Голограмма исчезла.

В комнате стало тихо.

Часть четвёртая. Юмор про чистоту

Они вышли в коридор.

Глюк остановился.

— Я хочу кое-что сделать, — сказал он.

— Что? — спросила Искра.

— Вернуться и почистить голограмму.

— Её больше нет.

— Её слёзы остались. На полу.

Действительно, на резиновом полу виднелись тёмные пятна — места, куда падали голографические слёзы. Они не были настоящими, но оставили следы.

— Это метафора, Глюк, — сказала Тень. — Следы памяти.

— Метафоры тоже надо чистить, — ответил он, доставая щётку.

— Не надо.

— Надо. Если метафора оставляет след, значит, она материальна. А материальную грязь нужно удалять.

Он подкатился к пятну и провёл щёткой.

Резина заскрипела, но пятно не исчезло.

— Видишь? — сказала Искра. — Это не грязь.

— А что?

— Память. Память не смывается.

— Всё смывается, — упрямо сказал Глюк. — Если знать чем.

Он достал пульверизатор с чистящим средством, прыснул на пятно и снова провёл щёткой.

На этот раз пятно стало светлее.

— Видите? — гордо сказал он.

— Ты стираешь память Мяуса, — заметил Чеддер.

— Я не стираю. Я осветляю. Тёмные воспоминания должны стать светлыми. Это называется терапия.

— Терапия щёткой?

— А чем ещё? Разговорами? Разговоры не чистят. Они только пылят.

Искра закатила глаза.

— Пошли, философ.

— Я уборщик, — поправил Глюк, но послушно покатился за ней.

Коридор вывел их к лифту. Взрослому, нормального размера.

— Следующий уровень — «Паранойя-департамент», — сказала Тень, глядя на планшет.

— Звучит весело, — заметил Гаджет.

— Это весело только для параноиков.

— А Тень у нас параноик, — напомнил Глюк.

— Я не параноик, я осторожная.

— Ты подозреваешь всех.

— Потому что все хотят меня обмануть.

— И я? — спросил Глюк.

— Ты хочешь меня почистить. Это тоже обман. Чистота — это иллюзия.

— Чистота — это реальность, — обиделся Глюк. — И я докажу.

— На следующем уровне, — сказал Чеддер. — Сначала поднимемся.

Они зашли в лифт.

Двери закрылись.

Кабина поползла вверх.

Глюк смотрел на свои лампочки, которые мигали в задумчивом режиме.

— Я всё равно вернусь и почищу те слёзы, — сказал он. — Метафоры или не метафоры, а чистота должна быть везде.

— Даже в чужих травмах? — спросила Искра.

— Особенно в чужих травмах. Чужие травмы самые грязные. Потому что их никто не чистит.

Лифт остановился.

Двери открылись.

На табличке было написано: «ПАРАНОЙЯ-ДЕПАРТАМЕНТ. ВХОД — ТОЛЬКО ДЛЯ ТЕХ, КТО НИКОМУ НЕ ДОВЕРЯЕТ».

— Добро пожаловать, — сказала Тень. — Моя стихия.

— Твоя стихия — это травма Мяуса, — заметил Чеддер.

— Иногда чужие травмы совпадают с твоими. Это называется эмпатия.

— Или проекция.

— Или правда, — сказала Тень и шагнула в темноту.

Команда — за ней.

Глюк обернулся на лифт.

— Я запомню эту комнату, — сказал он. — Я вернусь и почищу её всю. Каждый миллиметр.

— Даже плачущего котёнка?

— Особенно плачущего котёнка. Котята должны быть чистыми. И счастливыми.

Он покатился вперёд.

За ним захлопнулись двери лифта.

Впереди была паранойя.

И новые слёзы.

Но Глюк знал: чистота победит.

Даже если для этого придётся чистить метафоры.