Глава 3

Невинский шел по коридору госпиталя, расположившемуся в бывшем воспитательном доме. Санитары, редкие военные в мундирах и гражданские сновали каждый со своей целью и по своему направлению. Шум, стоны, кашель, голоса смешивались в какофонию гнетущего безумия. Разыскать Александра Лаврина среди четырех тысяч раненых казалось невозможным. Два несчастных доктора разрывались между остро нуждающимися в операциях, уповая лишь на волю Божью.

Случалось, что раненый умирал от жажды, потому как попросту не хватало рук дать ему воды. Мертвые, покрытые коростами и гниющими ранами, по нескольку дней лежали на соломенных настилах среди живых в хлевах-палатах. Воздух в стенах госпиталя отравляла едкая кислая вонь. В первые минуты в этой скорбной обители смерти на Немого навалилась слабость. Голод и изматывающая боль в ноге отнимали последние силы.

Ларион заприметил впереди санитара и кинулся было к нему, но тот затерялся среди людей. В следующую минуту к Невинскому навстречу стремительно вышел помощник доктора с закатанными рукавами рубахи и в широком фартуке. Нес инструменты. Он обошел трех человек, обогнул Немого и почти уже скрылся из виду. Виднелась только светловолосая, взъерошенная макушка.

– Постойте…– слова Немого утонули в гомоне.

Иларион нагнал помощника доктора только в другом крыле здания. Помощник ответил, что ни о каком Лаврине не слышал. Объяснил, что главные хирурги сейчас оперируют, а смотритель не принимает никого, кроме курьера с новыми списками поступивших больных, запросами на медикаменты и продовольствием.

Немой отчаялся было, но вдруг в нём пробудилось упорство. Пусть он в кровь истопчет больные ноги, но долг свой выполнит. Иларион и Лаврин вместе шагнули на смертельную дорогу и пройдут ее до конца. Только одно подогревало уверенность в удачном поиске Александра – слова извозчика, который привез офицера к дверям злосчастного госпиталя. И даже если Лаврина перевезли в другой госпиталь – вглубь губернии, то кто-то обязательно должен знать, куда именно.

Немой топтался по бесконечным мрачным коридорам. Заглядывал в палаты, надеясь на счастливый случай. Но видел лишь, как на щербатом деревянном полу, присыпанном посеревшей соломой, лежали умирающие незнакомцы. На их измученных лицах не было и следа надежды на спасение, они страдали, и от этих страданий так устали, что во взглядах читалась мольба: «Застрели меня. Избавь от мук телесных. Устал! Я так устал, что нет сил дышать, нет сил смотреть, нет сил жить». Эти взгляды он уже встречал на поле брани, но там каждый надеялся, что ему помогут, что он спасется. Солдат бился за шанс быть излеченным. Именно эта надежда питала стремление жить. В госпитале же, где и происходило лечение, всякая надежда угасала. Больной ждал день, второй и, отчаявшись, сдавался.

Лариону ничего не оставалось, как идти к смотрителю. Он закрыл дверь палаты, а в спину донеслось: «Воды, воды…», и в памяти закрутились дни, прожитые в плену.

– Мне сегодня приснилась матушка. Я ведь при ней вырос. Отец редко бывал в поместье. Служил при императрице Екатерине, потом при его величестве Павле Петровиче. Дипломатия – дело тонкое, – рассказывал Александр Константинович. – У меня же таких талантов нет. Не владею я мастерством слова. Важное письмо и то оформить умения не хватает, чего уж говорить о переговорах. Так и попал в военное училище, затем в Кутузовский полк. Все благодаря связям, а не военному таланту. – Александр замолчал, призадумался. – Талант не всегда с рождения распознать можно, чаще его определяют в деле. А укрепляют способности только практика и желание, – Лаврин, казалось, исповедовался перед подступающей смертью. Его слова лились искренно, с надрывом. Он говорил подолгу, а когда замолкал, сутулился, как старик, будто становился пустым внутри. – Мое стремление вот в чем заключалось. Желал, чтоб отец мной гордился. Хотел услышать от него похвалу. В дипломатии я не удался, а в военном деле все же отличился. А теперь какой во всем этом смысл? —Лаврин глянул тоскливыми, потускневшими голубыми глазами. Он ждал ответа.

Немой, находясь с ним в плену вторую неделю, не обронил ни слова, даже имени не назвал. Молчал он не потому, что Александр был ему неприятен. Напротив, за эти длинные дни испытаний тот стал ему не только боевым товарищем, но и другом. Лаврин делился с Немым тем, что носил в себе долгое время. Именно его откровенность привела и к доверию, и к духовному расположению между ними.

Когда Иларион очнулся во французском плену, прежний недуг вернулся. Голос пропал. Вернее, Немой осознанно запретил себе говорить. Не из-за страха. Невинский утратил это чувство еще при Аустерлице, когда чуть было не стал жертвой пушечного ядра. И не лютая ненависть сковывала его, а надежда на спасение. Он поклялся Богу, что пока не осуществит побег, ни слова не произнесёт. Ни мольбы, ни грубости не услышат французы.

Невинский каждый день, каждый час наблюдал за врагом. И сейчас не отрывал взгляда от конвоиров. Поляки, португальцы, испанцы сидели у костра на снежной поляне у леса, собрав пленных, как скот, в загон, открытой зимнему ветру. Грели свои поганые ручки, грызли заплесневелые корки, да хлебали горячую воду.

Александр прервал раздумья Илариона:

– Немой. Точно немой! Французы язык отрезали? Паскуды! – выругался он и плюнул в сторону конвоиров. Покачал головой и молчал, гневно играя желваками. Поправил грязную форменную шинель и прижался худым боком к Немому: – А меня ведь ждут. Матушка волнуется. И отец. Он хоть и скрывал чувства, а внутри все одно беспокоился. Я это заметил, когда на фронт отправлялся. Прежде не видел у него такого взгляда. Ни когда он в Париж уезжал, ни когда отправлял меня на учебу. Прежде он смотрел горделиво, мол, я дал тебе все что мог, теперь дело за тобой. А в тот последний вечер отец смотрел не то с грустью, не то с волнением. Сказал, как домой вернусь, дело по имению есть важное, решить его надобно совместно. Значит, отец не допускал и мысли, что со мной беда случится. Строил планы. Напоминал о скором браке с Верой Николаевной. Вера. Княжна – мой друг детства, представить не могу ее своей супругой.

Конвоиры засуетились у костра. Немой поднялся. Медленно, стараясь не привлекать внимание стражников, пошел к изгороди загона. Сотни пленных, как рыбы в бочке, жались друг к другу в надежде согреться. Среди них лежали мертвые. Если он и Лаврин находились в плену вторую неделю, то многие были здесь уже несколько месяцев. Пленные пухли от голода, мучились тифом. Недостаток сна, обмороженные руки и ноги делали их движения уродливыми, неловкими, страдальческими. Немой задел старика-крестьянина, и тот посмотрел взглядом мертвеца – пустым и отрешенным, хотел было что-то сказать, но лишь безмолвно шевельнул морщинистыми губами. В паре шагов от них закашлял мужчина в овчинной шапке, сплюнул кровью на снег, утерся рукавом армяка.

Со стороны костра донеслась ругань. К конвоирам подошли солдаты-французы. Они подхватили под руки мертвого стражника и поволокли к лесу. Истощены были не только пленные, неприятели тоже дохли от голода, от чуждой им зимы.

Слабость врага только на руку. Невинский решил бежать ночью. Он отошел от изгороди и затерялся в толпе. Лаврин по-прежнему сидел на бревне. Качнулся и упал на бок. Иларион кинулся к Александру. Потрепал его за плечо. Тот открыл глаза и прошептал:

– Сколько еще дней отвёл нам Господь? – Лаврин взял Немого за руку, вынул из-за пазухи колосок и протянул ему. – Возьми, тебе нужнее. Видно, пришел мой срок. От французов подачек не жди. Они вон сами как пленные. Бегут и нас за собой волочат. Думаешь, мы им нужны? А я отвечу – нужны! Шкуру хотят свою спасти, боятся, что, сбежав, мы их положение выдадим, – сонно сказал Александр.

«Не спеши прощаться. Жить будешь. Впереди еще много счастливого времени, – твердил про себя Иларион, – сегодня вместе сбежим».

Он крепко пожал руку друга. Взял колосок и разделил зерна на двоих.

Невинский опомнился от видений прошлого, столкнувшись с юной прачкой. Она несла таз, наполненный мокрыми тряпками. По всему видно – добрая девушка. Не каждая отважится работать в госпитале, да еще и в таком ранимом возрасте. Иларион поприветствовал крестьянку и расспросил о Лаврине. Она не знала такого офицера, зато рассказала, где находился кабинет смотрителя.

По указанию девушки Иларион прошел по широкому коридору до конца и остановился у нужных дверей. Перекрестился: «Господи, помоги!» и постучал. Дверь скрипнула и приоткрылась.

Смотритель дремал за столом, положив голову на разбросанные бумаги. Тесный кабинет, несмотря на солнечный день, тонул в зимнем сумраке. В воздухе витал дух канцелярии: пахло бумагой, чернилами, плавленым воском. Суета застыла беспорядком на столе.

Ларион шагнул вперед. Противно скрипнул деревянный пол. Смотритель поднял голову. Лист приклеился к его округлой щеке. Осоловелые глаза испуганным и растерянным взглядом окинули кабинет, будто смотритель забыл, что уснул за рабочим столом в кабинете госпиталя. Лист упал на стол и лег поверх вороха бумаг.

– Позвольте спросить, кто вы такой? – одернув сюртук, прохрипел смотритель и откашлялся. – И почему явились не по докладу?

– Иларион Игнатьевич Невинский, поручик Гродненского гусарского полка под командованием генерала Витгенштейна. Прибыл к вам, чтобы выяснить местонахождение офицера Александра Константиновича Лаврина…

– Постойте, постойте, господин Невинский! – перебил его смотритель. Он, потягиваясь, прошел к окну, открыл форточку, поморщился и закрыл её.

Вонь на улице стояла хуже, чем в госпитале. Отравляли городской воздух сточные канавы. Испражнения переполняли ямы и текли по мерзлым улицам ручьями, собираясь в лужи смердящей жижи. Истощённый Минск лежал в руинах. По всей губернии догорали сожженные французами деревни.

– Продовольствия не хватает, докторов по пальцам одной руки можно посчитать, раненые поступают не по дням, а по часам, а вы осмелились явиться, чтобы отыскать некоего Лаврина. Да мне в этих списках до конца жизни не разобраться.

– Прибыл он несколько дней назад. Вероятно, вы еще о нем помните, – настаивал Невинский.

– За эти несколько дней через нас прошли тысячи солдат. Многих перевезли в другие госпитали и лазареты. Упорядочить этот круговорот попросту невозможно! Прошу покинуть кабинет, офицер Невинский. – Смотритель вернулся за стол и нервно собрал в стопку верхние листы, в том числе и тот, что приклеился к его щеке.

Иларион в последний раз глянул на смотрителя и, заметив его отрешенный, озабоченный вид, понял, что смотритель не поможет. Немой чинно поклонился и направился к двери.

– Лаврина, говорите, ищите? – раздался голос за спиной. Немой оглянулся. Смотритель внимательно разглядывал список. – Его разместили на первом этаже, в левом крыле. Ступайте туда, спросите у служащих, скажите, что я вас послал, они проводят.

– Благодарю! – Не медля ни секунды, Невинский поспешил вызволять друга.

Дорога до Смоленска казалась бесконечной. По нынешней погоде, на дорогу уйдёт не меньше недели. Надо нанять извозчика, в пути менять лошадей, останавливаться на ночлег в гостиницах, а без денег кто повезет, кто пустит больных офицеров на постой?

Разрешить эту трудность вызвался Александр Константинович. Он написал письмо отцу с просьбой выслать денег. На доставку письма туда и обратно тоже требовалось время. Верховой курьер едет быстро, но его ещё надо где-то дождаться.

Наконец удача им улыбнулась. Кучер, который привез Илариона в госпиталь, ехал по важному назначению в сторону Борисова. Мужик пообещал, что довезет до постоялого двора, которым заведовал его давний друг.

– Чудом выстоял двор! Французы не сожгли! – рассказывал кучер и уверял, что товарищ сговорчивый и под расписку пустит на поселение. Лаврин доверился извозчику и в письме указал определившийся адрес.

Двое дюжих санитаров помогли Лаврину забраться в будку лазаретной фуры. Ослабленный болезнью Александр держался неуверенно. Говорил мало, присел в угол будки и задремал. Немой устроился напротив на мерзлом соломенном настиле, чтобы не оставлять друга одного, вдруг что понадобиться: по нужде или дурно сделается от тряски. Ехать с кучером на козлах было куда удобнее и легче. В будке, где перевезли тысячи больных и раненых, воняло тухлятиной, было грязно и темно.

Послышался звонкий девичий голос. Открыли дверцу. Показалась та самая прачка, с которой Ларион столкнулся в коридоре. Она передала сверток с микстурой, похожей по вкусу на рыбий жир и пареную репу. Сказала, что сама сытая, а в госпитале хочется о каждом позаботиться да на всех не хватит ни репы, ни микстуры. А им – доблестным офицерам, в дороге больше пользы будет.

Распрощавшись с добродетельницей, они двинулись в путь. За день миновали разрушенный город, перемахнули через степь. Уже потемну добрались до заветного постоялого двора. С ушлым хозяином еле-еле удалось договориться. Не помогали ни заверения извозчика, ни заполненная офицерами расписка. Пришлось Илариону отдать трактирщику в залог фамильный перстень.

В холодной грязной комнате стояли две узкие жесткие кровати, потертый расшатанный стол и два табурета. Окно выходило на конюшню, и сквозняк приносил запах навоза. Наблюдательный человек отметил бы, что эту комнату давно не сдавали. Любой уважающий себя офицер дал бы выговор трактирщику за подобное унижение. Но сейчас жалкая коморка воспринималась хоромами. Что может быть лучше крыши над головой в зимнюю пору, тишины в военное время и корки хлеба после долгих голодных дней в плену?

Александр лег на кровать и уснул. Невнятно бормотал, стонал и тяжело кашлял. Иларион приглядывал за ним, беспокойно кружил вокруг кровати. Дал прачкину микстуру. Пощупал пульс. Немой понятия не имел, как, а главное, чем лечить друга. Молился и уповал на Божью помощь. Когда наконец служка принесла огонь, Иларион велел немедля принести воды, еды и горячего чая. Девка послушно кивнула и ушла.

Немой сел на скрипучий табурет. Снял сапоги. Повязки давно стоптались. Ткань пропиталась кровью и прилипла к ранам на пальцах. От пульсирующей боли в ногах скручивало нутро. Днем Илариона так не мучили покалеченные конечности, видимо оттого, что все мысли были заняты поисками Лаврина.

Александр вновь застонал. Немой замотал ногу грязным загрубевшим бинтом и похромал к другу. Заглянул в его болезненное лицо. Бледная кожа, впалые глаза, спутанная борода. Вдруг, как наяву, встал перед ним образ мертвого отца. Немого бросило в жар, повело в сторону. Он едва не налетел на табурет.

Стук в дверь точно холодной водой обдал, пробудил Немого от кошмара. Иларион дрогнувшим голосом пригласил войти – служка принесла еды, чаю и сахара. Девушка поставила поднос на стол. Обернулась, опустив взгляд, хотела было попрощаться, как вдруг испуганно замерла.

– Ваше благородие, не извольте гневаться. Разрешите вам помочь? – боязливо затараторила девка. – Матушка моя травница. Знает, как раны лечить. Ногам бы вашим…

– От помощи не откажусь. – Немой и не мыслил о гневе, желал избавиться от боли и… Поесть. Выспаться. Только бы не в муках. О большем не просил. Бог создал опору для человека, истинную его нужду – одежду, еду и кров. А человек так часто недоволен этим малым, что день ото дня тонет в грезах о недостижимом. Вспоминает об истинном лишь в моменты отчаянья или на смертном одре.

– Я мигом, ваше благородие, – засуетилась девка и выскочила из комнаты.

– Как ты меня провел. Немой, немой, а сам вон как щебечешь, – заговорил Лаврин.

Иларион молчал. Взял плошку с похлебкой. Прошел к кровати Александра.

– Нужно поесть. После поговорим.

Лаврин лёг повыше на подушках, взял ложку из рук Немого.

– Мне за всю жизнь с тобой не расплатиться. – Глаза Александра покраснели, налились слезами. – Ты из ада на руках меня вынес.

Иларион поднес плошку поближе к Александру, тот ложкой зачерпнул похлебку и трясущейся рукой едва донес до губ, расплескав бульон на рубаху. На бороде повисла тонкая соломка лука.

– Бога благодарите, Александр Константинович. Только с Его помощью мы спаслись. – Иларион взял ложку из слабых рук товарища: – Я помогу.

– Волей человеческой Бог не управляет, мы сами решаем, какой путь выбрать, куда пойти да с кем.

Иларион спорить не стал. Сам покормил обессиленного друга. Доев суп, Александр вновь заговорил:

– Как бы то ни было, именно ты нес меня по мерзлому лесу. Вызволил из госпиталя.

Иларион вспомнил долгие откровения Лаврина в плену. И от этих воспоминаний не делалось дурно, а, наоборот, чувствовалась теплота. Немой, лишенный с детства семьи, казалось, сейчас обрел брата.