Глава первая. Мальчик, которого не должно было быть

Утро на острове Лиор всегда начиналось не с солнца, а со звука.

Прежде чем свет касался крыш, прежде чем белые стены домов розовели под зарей, прежде чем женщины выходили ко дворам с кувшинами и корзинами, море уже заявляло о себе: шепотом волны о камень, далеким вскриком птицы, сухим треском лодочных снастей, которые ночь еще не успела усыпить. И всякому, кто родился здесь и вырос, казалось, что это не просто звуки берега, а дыхание самого мира – ровное, старое, бесконечное.

Рен проснулся именно от этого дыхания.

Он лежал неподвижно, глядя на низкий потолок своей комнаты, где в раннем свете еще таяли остатки ночной тени, и не сразу понял, отчего сердце его бьется сильнее обычного. Сон, только что державший его в своей темной и вязкой глубине, уже отходил, но не исчезал совсем. От него осталось смутное чувство – такое, какое бывает у человека, когда он слышал ночью свое имя, но не знает, было ли это во сне или наяву.

Он сел на постели, провел ладонью по лицу и прислушался.

За окном плескалось море. В соседней комнате кто-то двигался легко и привычно; по тому, как негромко скрипнули доски пола, он узнал мать. Дом был тот же самый, в котором он прожил всю жизнь: светлый, небольшой, с широким окном на восток и запахом соли, дерева и сушеных трав. И однако в это утро все казалось как будто чуть отодвинутым, словно знакомые вещи стояли на своих местах, но принадлежали уже не совсем ему.

Рен встал, откинул занавесь и посмотрел наружу.

Перед домом тянулась узкая тропа, ведущая вниз, к заливу. За ней начинался склон, поросший травой, а дальше лежала гладкая вода, еще бледная, без дневной синевы, и несколько лодок покачивались у пристани. На другом конце бухты стояли белые домики деревни Саэль, и дым из первых труб поднимался тонкими прямыми нитями в утренний воздух. Все было мирно, просто, почти торжественно в своей обычности.

И все-таки тревога не уходила.

Он быстро оделся и вышел.

Во дворе мать раскладывала на столе рыбу, только что принесенную соседями. Она была женщиной нестарой еще, но лицо ее уже имело ту ясную, немного печальную строгость, какая бывает у людей, привыкших больше молчать, чем говорить о главном. Услышав шаги сына, она подняла голову и улыбнулась, как улыбалась каждое утро.

– Рано проснулся, – сказала она.

– Сам не знаю почему, – ответил Рен.

Он хотел прибавить что-нибудь о сне, о странном чувстве, но не прибавил. В их доме не было заведено говорить о каждом внутреннем движении; здесь любили друг друга тихо, без лишних расспросов, и именно потому многое угадывалось без слов.

Мать внимательно взглянула на него.

– Ты бледный. Плохо спал?

– Наверно, – сказал он. – Ничего особенного.

Она чуть помедлила, как будто решая, стоит ли настаивать, но потом отвернулась к столу.

– Сходи к Сэму, – сказала она. – Он еще с вечера просил тебя помочь с сетью. И по пути загляни к старому Тарену: он обещал отдать крючки.

– Хорошо.

Рен взял кусок хлеба, вышел за калитку и пошел по тропе вниз. Деревня пробуждалась медленно. У колодца уже стояли две девушки с ведрами; они переговаривались между собой и, заметив его, кивнули. От дома кузнеца доносился первый металлический удар – ровный, словно отмеряющий ход дня. Где-то кричал ребенок. Собаки, лениво потягиваясь, перебегали через дорогу. Все это было так обыкновенно, что тревога его должна была бы рассеяться; но вместо этого она только крепла, как если бы именно обыкновенность мира и делала необъяснимым то чувство чуждости, которое жило в нем с пробуждения.

У старого Тарена дверь была открыта. Сам он сидел на низкой скамье у порога и перебирал раковины, нанизанные на длинный шнур. Это был один из тех стариков, возраст которых никто толком не помнит, потому что кажется, будто они были всегда: еще до нынешних детей, до нынешних домов, почти до нынешнего моря. На острове говорили, что Тарен помнит такие приливы, которых давно уже не бывало, и такие песни, какие не поют теперь нигде, кроме, может быть, в самых дальних бухтах южных островов.

– А, Рен, – сказал он, не поднимая головы. – Ты пришел за крючками.

– Да.

– Возьми на полке слева.

Рен вошел в прохладную полутемную комнату, нашел связку крючков и уже собирался уходить, когда старик вдруг спросил:

– Тебе сегодня снилось море?

Рен обернулся.

– Почему вы спрашиваете?

Тарен теперь смотрел прямо на него, и глаза его, мутноватые от возраста, были неожиданно остры.

– Просто спрашиваю.

– Снилось, кажется. Не помню.

Старик кивнул, как будто услышал именно то, что ожидал услышать.

– Когда человек говорит: «не помню», это часто значит, что он помнит слишком хорошо и не хочет назвать.

Рен нахмурился.

– Я и правда плохо помню.

– Может быть.

Тарен медленно поднялся, подошел к двери и посмотрел в сторону моря.

– В такие утра, – сказал он, – лучше не ходить одному к северным скалам.

– Почему?

– Потому что море иногда вспоминает то, что люди хотят забыть.

Рен хотел усмехнуться, как усмехаются молодые люди стариковским загадкам, но не смог. Ему вдруг стало холодно, хотя утро было теплым.

– Это опять ваши сказки? – спросил он, стараясь говорить легко.

– Все, что называют сказками, обычно либо давно забытая правда, либо правда, которую страшно признать, – ответил Тарен. – Ступай. И не задерживайся у воды, если услышишь, что кто-то зовет тебя по имени.

Рен ничего не сказал и вышел.

Солнце уже поднималось, и деревня оживала быстрее. Однако слова старика остались в нем неприятным осадком. Он попытался отмахнуться от них. На островах было принято относиться к старым людям почтительно, но не слишком серьезно: они любили смешивать приметы, воспоминания и суеверия в одну ткань, где трудно было отличить правду от сказания. И все же именно сегодня, именно после этого сна, именно при той смутной тревоге, с которой он проснулся, сказанное не казалось пустым.

У пристани его ждал Сэм – высокий, загорелый парень двумя годами старше Рена, шумный и добродушный, из тех людей, рядом с которыми жизнь всегда кажется проще, чем она есть на самом деле.

– Наконец-то! – крикнул он. – Я уж думал, ты решил проспать весь улов.

– С утра был у Тарена.

– У старого ворчуна? Тогда ясно, почему ты с таким лицом. Что он тебе наговорил? Что море сердится? Что луна опять не так повернулась? Что духи рифов забрали чью-то лодку?

Рен невольно улыбнулся.

– Почти.

– Ну и прекрасно. Значит, день будет обычный.

Они принялись чинить сеть. Работа эта была привычная, требовавшая не столько силы, сколько терпения и ловкости пальцев. Сэм болтал без умолку: о том, что в южную бухту пришел торговый баркас, о девушке с западной улицы, которая, по его мнению, наконец стала смотреть на него иначе, о новом ноже, выменянном у приезжего моряка. Рен отвечал коротко, иногда вовсе не слыша, что ему говорят. Он сидел, глядя на сетку, на узлы, на мокрую древесину причала, и все время чувствовал, будто за его спиной кто-то стоит.

Дважды он резко оборачивался. Позади никого не было – только вода, лодки, солнце на волнах.

– Что с тобой? – спросил Сэм. – Ты как кошка перед грозой.

– Сам не понимаю.

Сэм присмотрелся к нему внимательнее.

– Заболел?

– Нет.

– Тогда либо влюбился, либо чего-то испугался.

– И того и другого нет.

– Ну, значит, все еще хуже, – весело заключил Сэм.

Они закончили к полудню. Сэм отправился на рынок, а Рен неожиданно для себя не пошел домой. Вместо этого он медленно двинулся вдоль берега к северной части бухты, туда, где за последними домами начинались редкие сосны и каменные выступы, уходившие в море. Он сам не смог бы объяснить, зачем идет туда. В словах старика было прямое предупреждение, и, казалось бы, лучше было бы именно этого места избегать; но бывает такая тревога, которая не отталкивает человека от опасности, а влечет к ней, как влечет к самому ответу.

Берег здесь был пустыннее. Дома скоро остались позади, тропа сузилась, траву сменили камни, и только ветер шел рядом, несущий соль и запах водорослей. Море на севере было иным, чем в заливе у деревни: глубже, темнее, с каким-то особенным, внутренним блеском, будто в его неподвижной на первый взгляд поверхности скрывалась большая сила.

Рен остановился у высокого обрыва.

Внизу, между черных камней, кипела вода. Волны разбивались о скалы и, отхлынув, оставляли на камне белую пену, похожую на кружево. Далеко впереди, за длинной цепью рифов, море уже сливалось с небом.

Он присел на плоский камень и долго смотрел вниз.

И тут ему показалось, что он уже был здесь – не вчера, не на прошлой неделе, не в детстве даже, а как-то иначе, будто память эта принадлежала не прожитому дню, а самой глубине его существа. Он ясно, мучительно ясно почувствовал холодную воду, услышал чей-то крик, увидел вспышку яркого света – и все исчезло. Осталось только такое сильное биение сердца, что ему пришлось опереться рукой о камень.

– Кто ты? – прошептал он сам не зная кому.

Ветер мгновенно подхватил этот шепот и унес.

И тогда он услышал голос.

Он был очень тихий, почти неотличимый от шума прибоя, и все же это был голос – женский, молодой, печальный. Он произнес всего одно слово:

– Рен.

Он вскочил.

На берегу никого не было.

Тропа за его спиной была пуста, скалы – пусты, море – пусто. Только внизу, среди камней, вдруг мелькнуло что-то белое, словно край чьей-то одежды или пена, принявшая на мгновение человеческий облик.

– Кто здесь? – громко спросил он.

Ответа не было.

Но в ту же секунду мир вокруг будто дрогнул.

Это было так странно, что позже Рен много раз пытался подобрать этому объяснение и не мог. Не земля качнулась под ним, не ветер переменился, не солнце померкло; изменилось что-то гораздо более тонкое и страшное – само ощущение правильности мира. На один короткий миг ему показалось, что море стало темнее, воздух плотнее, а небо чуть ниже. Даже свет изменился: вместо теплого полуденного сияния все вдруг оказалось как будто подернуто бледным стеклом.

Рен зажмурился и снова открыл глаза.

Все было по-прежнему. И в то же время – нет.

Он медленно повернулся к деревне.

Саэль лежала на своем месте. Те же крыши, те же сады, та же пристань. Но что-то в очертаниях домов было не так. Или, может быть, не в домах, а в нем самом. Он не мог понять.

Тревога превратилась в страх.

Он почти побежал назад.

Когда он вошел в деревню, первое, что поразило его, было молчание. Не то чтобы вокруг совсем не было звуков – где-то хлопнула дверь, где-то залаяла собака, где-то звякнул металл. Но люди, которых он встречал, смотрели на него так, словно видели не соседа и знакомого юношу, а человека, которого не ожидали встретить живым.

У колодца стояла та же девушка, что утром кивнула ему. Теперь ведро выпало у нее из рук и с глухим стуком покатилось по земле.

У двери кузницы кузнец замер с поднятым молотом.

Старуха Нира, торговавшая травами, перекрестилась морским знаком и попятилась.

Рен остановился посреди улицы.

– Что случилось? – спросил он.

Никто не ответил.

Люди переглядывались. Кто-то шептал. Кто-то быстро уходил в дом, закрывая за собой ставни.

Тогда вперед выступил кузнец, человек тяжелый и прямой, не склонный к пустым страхам. Лицо его было бело.

– Кто ты? – произнес он.

Рен не сразу понял смысл вопроса.

– Что?

– Я спросил, кто ты.

– Это я, Рен. Вы что, не узнаете меня?

Кузнец сжал рукоять молота так крепко, что побелели пальцы.

– Рен утонул десять лет назад, – сказал он.

На улице стало так тихо, что слышно было только, как где-то вдалеке ударяет волна о причал.

Рен смотрел на кузнеца и не мог ни ответить, ни двинуться с места.

Потом он засмеялся – коротко, неверяще.

– Что за шутка? Где Сэм? Где моя мать?

Но по тому, как люди отступали от него, как смотрели, как избегали его тени, он уже знал: это не шутка.

И тогда из толпы донесся тихий, почти испуганный голос ребенка:

– Мам, это призрак?

Рен обернулся на этот голос, и в ту же минуту понял, что деревня, в которую он вернулся, была не той деревней, из которой он вышел утром.

И не потому, что дома стояли иначе.

А потому, что здесь его действительно не должно было быть.