Что вам не нужно знать о Владимире Шарове:
- он стал лауреатом премии «Русский Букер» в 2014 году;
- его отец тоже писал художественные книги.
Что вам нужно знать о Владимире Шарове:
- он родился в 1952 году, а это значит, что немалая часть его жизни прошла при Союзе;
- он еврей;
- у него есть ученая степень по истории.
Я написала очень длинную и занудную рецензию. Отдаю себе в этом отчёт, предлагаю наиболее выносливым прочесть, а остальным не буду портить ленту этой объемностью. ;)
Надо сказать, что о последнем было несложно догадаться. Я уже с первых страниц стала подозревать, что Шаров или из упоротых математиков (это те, кто, перефразировав Кашина, «вышли в открытый космос в своей голове», прочитали что-нибудь из русской философии, вероятней всего Бердяева, Федорова или Соловьева, а потом с брезгливым выражением лица обещают «объяснить все то, до чего вы никак не можете дойти») или религиовед\культуролог\философ. Ну, или же историк.
Философию я быстро исключила из списка подозреваемых, потому что «мои» не питают особой нежности к датам. Шаров же держал даты на переднем плане и не выпускал из поля зрения. Более того, он мог бросить на произвол судьбы какую-то идею, не доведя ее до ума, но даты методично подбрасывал в костер своего повествования до самого финала. Так что я поставила на историю и не прогадала.
Если сказать одной строкой, то «Репетиции» - это книга, в которой автор осмысляет отношение христианства (православной ветви) и иудаизма. Но лично я была сконцентрирована на таких категориях как «пространство» и «время». Потому и отзыв, возможно, покажется кому-то специфическим.
На первый взгляд у книги простая структура: первую часть можно воспринимать как вводную, в ней читателю предлагается ряд идей и фактов, которые будут обыграны во второй, притчевой, части. Однако, на самом деле, все куда интереснее. Сразу оговорюсь, что автор не разделяет свой текст, ни на части, ни на главы. Так что это смысловая структура, а не фактическая.
Итак, смотрим на структуру «Репетиций».
1 ЧАСТЬ
1.1. Автор знакомит нас с главным героем (далее – ГГ), окончившим историко-филологический факультет. Герой вспоминает некого Сергея Ильина, с которым он приятельствовал какое-то время. Все их общение сводилось к обсуждению Библии и событий, описанных в ней. При этом ГГ особо ничего не говорил, просто уточнял определенные моменты, а Ильин исчез, как только пришел к выводу, что ГГ усвоил его идеи.
Родственники Ильина по матери – евреи. Более того, в семье были раввины. Родственники Ильина по отцу – православные. Более того, среди них были старообрядцы. Таким образом, мы можем наблюдать персонажа, в котором совмещается, казалось бы, несовместимое: иудаизм и христианство, Ветхий Завет и Новый Завет. Возможно, Ильин сам есть Библия, а ГГ (напоминавший мне самого Шарова) – человек, изучающий Писание.
Основные моменты монологов Ильина:
А) Бог Торы – это чувствующий, сострадающий Бог. Он гневается, прощает, любит.
Б) никто не может знать всего Бога, но мы можем знать и понимать его человеческую часть. И Бог в этом понимании нуждается.
В) Христос как богочеловек – метафора отношений между Богом и людьми, намек на слитие во Христе и на соединение с Господом в Царстве Небесном.
Г) До человека зла в мире не было. Знание о зле было, но не само зло.
Д) Рай – это время детства человека.
Е) Зло нужно понимать как удаление от Господа. Зло – стена между людьми и Богом. Когда нам кажется, что мы одни, мы опьянены правом творить все и творим зло.
Ж) жизнь Христа беспрецендентна, Бог принял течение времени человека.
З) из земной жизни Христос выносит основное знание: единственное, что может помочь человеку – чудо.
И) чем ближе к Голгофе – тем виднее человек.
Квинтэссенцией того, что говорил Ильин, становится история про выбор между Христом и Вараввой. Вот это очень сочная идея Шарова. Действительно, зачастую антагонистом Христа, как Бога, выступает Антихрист, а антагонистом Христа, как человека, люди нередко воспринимают Иуду. Он был приближен к такому человеку, но взял и предал его, предал своего учителя. И так вся история с распятием превращается в чуть ли не личный выбор.
Я сама тоже развожу Христа и Иуду в разные стороны, но делаю это, говоря не об этичном, а об одиночестве. То есть я не воспринимаю Христа как хорошего человека, а Иуду как плохого. Я воспринимаю одного как несущего в себе потенциал абсолютного неодиночества, а другого - как несущего в себе потенциал абсолютного одиночества. Но сейчас я пытаюсь о «Репетициях» Шарова, а не о себе. Так что вернемся к ним.
Ильин считает, что выбор, кого казнить, Варавву или Христа, самый важный в новозаветной истории. Важно это в связи с тем, что выбор делали евреи и он ярко демонстрирует разногласия между православием (для которого, напомню, Иисус Христос – Мессия) и иудаизмом (в рамках которого прихода Мессии только ждут). Интересно, что персонаж Шарова воспринимает именно эту ситуацию как таковую, которая вскрывает разную моральность, несостыкованность по нравственным вопросам.
Человек, выросший в христианской культуре, склонен сводить ветхозаветную этику к тезису «Око за око, зуб за зуб», а новозаветную к тезису «Если тебя ударили по левой щеке – подставь правую».
Вот сейчас обратите внимание на пункты А и Б в списке тезисов Ильина. Для человека христианской культуры Бог Торы – карающий, а любящий Бог, очеловеченный – Бог новозаветный. Однако, персонаж Шарова так не считает. Он полагает, что Бог Ветхого Завета и Бог Нового Завета идентичны. Этот же персонаж оправдывает тех, кто отправил Христа на смерть. И объясняет это тем, что не стоит рассматривать выбор между Христом и Вараввой как выбор между праведником и убийцей, но стоит рассмотреть его как выбор между тем, для кого смерть необратима и тем, кто не может умереть своей божественной частью.
1.2. ГГ вспоминает о лекциях профессора Кучмия, на которых ему довелось побывать. Семья ГГ должна была переехать их Куйбышева в Томск, поэтому из десяти запланированных лекций спецкурса про Гоголя, он прослушал только три.
Теперь тезисно об этих лекциях.
Первая лекция была посвящена тому, что жизнь человека бессмысленна и после него, как и после всего живого, остается лишь семя. Потому «Жизнь тех, после кого ничего не осталось – иллюзия». Сознание постоянно сдается материи.
Вторая лекция касалась того, что писатели размножаются более совершенным способом, чем все остальные, и делают это, продуцируя персонажей. Персонажей помнят дольше конкретных людей. Однако, писатели лишены материнского инстинкта и не заботятся о своих творениях. В том числе и убивают их.
Третья лекция касалась работы Гоголя «Нос». Из интересного: тут Шаров высказывает мысль о том, что «вне Христа никакой истории нет и не может быть».
1.3. ГГ вспоминает о том, как он, после переезда в Томск, познакомился и сблизился с профессором Сувориным, возглавлявшим кафедру истории Сибири.
Интересно, что толчком к возникновению их отношений стало то, что ГГ поделился с профессором идеями Ильина.
Суворина занимало то, как различные идеи эволюционируют под воздействием внешней жизни.
У него была теория о существовании двух геномов: биологического и генома души. Кроме того, он полагал, что это справедливо не только по отношению к отдельному человеку, но и по отношению к целому народу.
Тут интересно вспомнить концепцию про две природы и три мира («дві натури та три світи») Григория Сковороды. Последний считал, что все в мире имеет материальную и идеальную часть, тело и душу, и что существует три мира: макрокосм (Вселенная), микрокосм (человек) и символический мир (Библия).
То, о чем рассуждал Суворин в «Репетициях» и есть рассуждения а-ля Сковорода. Два генома это две природы. С мирами же получается интересно. Символический мир не называется, но даже сами «Репетиции» уже несут в себе много от этого мира. Да и увлеченность Суворина эволюционированием идей является увлеченностью процессом интерпретационным. Микрокосм упоминается. А вот макрокосм изменяет свое значение. Если у Сковороды, как и ранее, в античной философии, под макрокосмом понимался мир природного, то герой Шарова заменяет природное на народное.
Все становится еще занимательней, когда читатель начинает улавливать: особенность России заключается в том, что на уровне макрокосма и душевного генома она велика, но на уровне микрокосма она ущербна. В каком-то смысле, выходит, что народ велик, а каждый конкретный человек ущербен. Впрочем, это мои размышления. Конечно же, никаких греков и Сковороды в книге нет.
С помощью этого же персонажа, Суворина, автор «Репетиций» рассказывает читателю о патриархе Никоне и о церковном расколе.
Главная идея в том, что в 1666 году ждали конца всего и Страшного Суда. Как известно, перед Вторым пришествием, на людей падут разные несчастья. Староверы считали, что реформы Никона – одно из знамений скорого конца. А Никон считал, что Второе пришествие не случится, пока все не начнут славить Господа одинаково, чему и должно помочь реформирование Церкви.
1.4.
Все дальнейшее, конечно, попахивает безумием и просится в какой-нибудь арт-хаусный русский фильм, однако, Шаров даже не все это придумал. Его фантазии выросли из почвы реального.
Патриарх Никон задумал построить храм, аналогичный Иерусалимскому, но на Руси, чтоб Второе пришествие произошло не на еврейских землях. При этом Никон действительно собирался воссоздать на территории Руси комплекс святых палестинских мест.
К ГГ «Репетиций» попадают дневники французского комедиографа Жака де Сертана. Судьба распорядилась так, что он попал на русскую землю и по просьбе патриарха Никона стал ставить мистерию. В ней должны были быть воссозданы все евангельские события. Долгие годы подбирали актеров из крестьян, репетировали и ждали нужного дня. Важно отметить, что на роль Христа никого не взяли, так как планировалось, что он сам себя сыграет.
Конечно же, люди играли приверженцев Христа (первых христиан) охотно, а евреев играть никто особо не рвался. Потому было решено, что на роль евреев возьмут людей из тех же семей, из которых были выбраны христиане.
Но мистерии не суждено было быть сыгранной. Патрирха Никона на Соборе лишили патриаршества, а Жака де Сертана и всех актеров арестовали и сослали в Сибирь.
2 ЧАСТЬ
2.1. Жак де Сертан умирает по дороге, но актеры держатся друг друга и репетируют. Проходит год Х, но Христос не приходит. Тогда люди решают, что был назван неверный год. Очевидно, Христос и во второй раз проживет 33 года до того, как они смогут сыграть мистерию.
Люди вновь ждут и репетируют.
2.2 Проходит еще 33 года, но ничего не происходит. Актеры умирают, их заменяют новыми, люди репетируют и ждут.
Периодически происходят замены в связи с тем, что актеры уже долго играют свои роли. Это мертвое время, в которое Христу не к кому приходить.
Ожидание выматывает, люди начинают придумывать объяснения тому, почему Второе пришествие не случается. Однажды тем, кто играет христиан, приходит в голову, что евреи мешают Второму пришествию. Из-за них другие не чувствуют себя любимыми Богом.
Начинается резня и хаос, после чего часть евреев бежит в заснеженные леса. Христиане преследуют их и так происходит до тех пор, пока все не возвращаются в деревню, замыкая круг.
Раз в несколько поколений история повторяется.
2.3. Община живет своими правдами, ожиданиями, репетициями и ни во что из внешней реальности особо не вникает.
В 1932 году всех отправляют в один и тот же лагерь. Даже там люди продолжают репетиции, делая вид, что на самом деле работают над постановкой «Христос-контрреволюционер».
2.4. Отдельным блоком идет история про Рут, Илью и Анну.
У Рут и Ильи были отношения. Ей нравился какой-то прежний, ранний Илья. Тот, который остался где-то на свободе в момент ее попадания в лагерь, уже не особо был ей нужен.
Письма Ильи Рут читала Анне. Скоро письма стали в лагере разменной монетой, о них слагали легенды, их перевирали и пересказывали друг другу.
Постепенно Анна влюбилась в автора писем, адресованных другой женщине, в человека, которого она никогда не видела.
Рут скончалась. И однажды Илью привезли отбывать срок в тот самый лагерь. И он жил в этой искаженной реальности его писем. Все знали Илью и про Илью. Он – ничего и не про кого.
Анна нашла Илью и сказала, что это Господь привел его и дал ее ему вместо Рут, которая и оценить-то его не могла. Спустя время у них родился сын, которому дали имя Исайя.
2.5. В финале «Репетиций» евреи бегут из тюрьмы, их преследуют христиане и убивают. Радуются, думая, что вот наконец-то случилось, избавились от проблемы. Сделали то, что не могли сделать их предки, перебили всех евреев до одного.
Но утром из-под трупов Ильи и Анны встает их ребенок. Ребенка усыновляет Марья Трифановна Кобылина и читатель понимает, что начинается новый цикл.
В самом примитивном смысле «Репетиции» - книга о том, что иудеи и христиане происходят из одного корня, у них один Бог, общие чаянья и когда-нибудь будет общее Царство Небесное. Поэтому вражда – лишь некая нелепая игра, с не до конца ясными правилами.
Кроме того, в «Репетициях» легко увидеть намек на бессмысленность жизни как таковой: и каждого в отдельности, и целых народов. Люди сами себе придумывают цель, врагов и друзей, идеалы, за которые следует бороться и преграды, которые следует преодолеть. Зачем? А просто для того, чтоб удерживаться в жизни. Людям нужны миссии народов, потому что задачи большого целого всегда представляются масштабными, достойными внимания. Когда ты часть некоего важного действия, пусть даже спектакля, у тебя есть причина не уйти раньше времени. Есть ощущение, что ты зачем-то нужен. Даже если ты толком и не понимаешь, зачем именно.
Но мне, как я уже сказала, интересней посмотреть на «Репетиции» как на книгу о времени.
Ключевыми понятиями «Репетиций» я считаю следующие: время, история, игра.
Еще в рассуждениях Ильина мы встречаем мысль, согласно которой рай – детство человечества. Это время игры: «Играя, он дает имена зверям и рыбам, птицам и деревьям…».
Хотя мы в дальнейшем будет встречаться в «Репетициях» с игрой, но это будет игра совершенно другого типа. Не детская игра, с помощью которой ребенок одновременно творит свою реальность и вписывается в реальность внешнего.
Та постановка, которую задумывают и воплощают патриарх Никон, комедиограф де Сертан и многочисленные крестьяне – игра. Но эта игра хочет вытеснить реальность, заместить ее альтернативной реальностью, хотя у самой этой постановки нет возможности актуализироваться, она – лишь бесконечная репетиция.
Йохан Хейзинга в «Homo Ludens» написал следующее: «Игра начинается, и в определенный момент ей приходит конец». В этой же работе он отмечает: «Однажды сыгранная, она остается в памяти как некое духовное творение или духовная ценность, передается от одних к другим и может быть повторена в любое время: тотчас – как детские игры, партия в триктрак, бег наперегонки; либо после длительного перерыва. Эта повторяемость – одно из существеннейших свойств игры». И последняя цитата из Хейзинга, которая мне нужна: «Всякая игра протекает в заранее обозначенном игровом пространстве, материальном или мыслимом». \с. 30 по изданию 2007 года\
В «Репетициях» игра не имеет конца. Этим концом было бы появление Христа, но это не происходит. Повторяемость есть, но это повторяемость внутренних блоков некого целого, а не самого целого. Это может быть примером бесконечного цикла. Можно считать, что эти репетиции – воспроизведение игры под названием «Первое пришествие Христа». Но ту игру не удалось воспроизвести ни одного раза.
Теперь о пространстве. Никон не зря хочет восстановить все: не только библейские сцены, но и ландшафт. Так он создает пространство, необходимое для общей игры «Пришествие». Однако, игроки вынуждены играть в неподходящем пространстве (в ссылке). В нем невозможно играть в «Пришествие» и они начинают играть в «Гонение евреев». И эта игра тоже не имеет завершения.
В игре должна быть некая линейность, должны быть начало, развитие, конец. Цикличность игрового – это циклы линейно-завершенных блоков.
Выходит, что происходящее в репетициях – не игра.
История – тоже не игра. Христианство подарило нам линейное восприятие времени. Но завершение времени для христианства – это Страшный Суд и выход в Вечность – время Господа. История не может быть сыграна заново.
Но патриарх Никон и де Сертан пытаются сыграть историю заново. А на деле они попадают во внеисторическое время, которое подхватывает всех этих крестьян и вертит, вертит, вертит.
Патриарх Никон – идеальная кандидатура на роль того, кто выдернет всех из линейного времени. Это обусловлено тем, что у него есть опыт нелинейности, он знает, что такое быть монахом. Не случайно в «Репетициях» патриарх Никон рассказывает истории из своего детства так, словно это вовсе не его детство. Он даже говорит о себе в третьем лице. В определенный момент, будучи представителем, служителем религии, провозглашающей линейность, он сделал свою жизнь нелинейной. Он отбросил ее часть, начал заново. Он сам был пронизан нелинейностью, желанием повторять. Отсюда и все эти идеи про Новоиерусалимский монастырь, про перенос палестинских сооружений на русскую землю.
В «Репетициях» находим: «У Никона не было детства, или оно было неполно, и как всякий человек, у которого была отнята целая часть жизни, он при первой же возможности вернулся назад, чтобы соединить свою прошлую и настоящую жизнь. Вернулся и остановился, потому что теперь снова впереди был провал, и снова ему было не перебраться через него».
Жак де Сертан неплохо подошел патриарху Никону. Он тоже был отравлен желанием возвращаться и проигрывать заново. Не случайно главный герой отмечает, что в дневниках комедиографа десятки страниц исписаны воспоминаниями о былом и среди всего этого описание настоящего представляются почти вставками.
Надо сказать, что в прошлое хотят вернуться не только герои внутреннего круга (патриарх Никон, Жак де Сертан), но и герои внешнего круга. Так главный герой вспоминает, девушку, на которой он хотел жениться, но уехал в Томск и их отношения прервались, а потом возобновились. Владимир Шаров вот так описывает ситуация от лица героя: «Мы перестали переписываться, потом она вышла замуж, а я женился: оба мы решили свою судьбу бездарно, оба скоро развелись и теперь снова пишем друг другу, раз в год видимся и думаем, не сделать ли петлю и довести до конца то, что собирались». Человек не может вернуться назад, он способен только «сделать петлю». Циклы — это циклы. Циклы не есть обратимость линейного.
Еще один герой внешнего круга, Миша Берлин, помогающий главному герою переводить дневники Жака де Сертана с бретонского, тоже хочет прошлого. Его отец был арестован, когда Мише было два года, в семье сложился культ отца. Дневники де Сертана, его судьба, напоминали Мише судьбу отца. Однако, как уже было сказано, линейное время не имеет обратимости. В конечном итоге, Миша тоже «делает петлю» - эмигрирует на родину своего отца.
Время неразрывно связано с пространством. Пожалуй, человеку и вовсе сложно помыслить время само по себе, без пространственной привязки. В Библии есть не только символичное, в какой-то степени даже святое, время, но и святые места. Россия не является святым библейским местом. Шаров это понимает и даже упоминает в «Репетициях», что аналог святого места – не святое место, но лишь его образ.
Никон лишает библейскую историю линейности и повергает в хаос повторений. Не идентичных повторений, которые могли бы уничтожить Время и вывести в Вечность, но повторений по аналогии. Вот это теперь и есть реальность как в пространственном так и во временном плане.
Даже любовная история, которую мы наблюдаем в «Репетициях», история отношений Рут и Ильи весьма показательна. Сразу Рут получает не Илью, но его, более или менее, удачный аналог. Потом и Илья получает не Рут, но ее аналог, Анну. Примечательно, что последний еврей в книге – Исайя. Как известно, пророк, носивший это же имя, пророчествовал о приходе Мессии. Так что то ли еще будет. Можно еще порепетировать.
Я убеждена, что хорошего актера (как и хорошего игрока) отличает не умение вжиться в любой образ (погрузиться в игру), но умение выйти из этого образа (вернуться во внеигровую реальность). Если актер не может выйти из образа (игрок не может вернуться из игровой плоскости), то игра перестает быть игрой и становится жизнью. Это и происходит с крестьянами, отобранными де Сертаном. Для них происходящее не является игрой. А потому у этого не может быть финала. Хотя реальность для каждого конкретного человека схлопывается, заканчивается, в момент смерти, для группы людей смерть – это смерть всех до единого. Ведь общность становится общностью там, где есть некая идея. И пока хотя бы один сохраняет идею, этот один может создать массу.
Тут я вспомню Алексея Федоровича Лосева, который считал, что идея как смысл – категория вневременная, так как идея не имеет развития, она статична. Ибо смысл, чтоб оставаться собой, должен быть неизменен. В противном случае, при трансформации смысла, меняется сама идея, мы имеем дело с совершенно другой идеей.
Во времени, конечно же, статики нет, потому что время не принимает неизменности.
Герои «Репетиций» живут идеей, погружаются в нее. О каком историческом времени, христианском времени, линейном тут может идти речь?
Однако, есть еще мифологическое время, время циклов. Суть этого времени – повторяемость, а не изменчивость. При этом, мифологическое время, в некотором смысле, есть временем природы, которой тоже присуща цикличность.
Теперь вспомним вечное возвращение Фридриха Ницше. Этот концепт предполагает, что будущее и прошлое постоянно сменяют друг друга, сливаясь воедино. Он же говорил, что сильный человек приемлет нелепость жизни. То есть сама идея вечного возвращения не должна быть для всех подавляющей, не должна обязательно быть толчком для перенапряжения, безумия, попыток разомкнуть круг.
Однако, репетирующие герои Владимира Шарова не могут принять цикличность, они хотят выйти за ее пределы, хотят финала, хотят Второго пришествия. Парадокс в том, что смысл должен быть неизменен, но он же должен изменять окружающее. В этом плане интересно вспомнить, что Суворина в «Репетициях» интересует то, как идея трансформируется под воздействием жизни, а не как жизнь трансформируется под воздействием идеи.
Конечно, можно еще долго развивать эту тему. Я уже злоупотребляю вашим вниманием, поэтому перейду к итогам.
Самое хорошее в «Репетициях» Шарова то, что он уловил и передал нерв православной культуры, а именно: показал, что в ней заложено стремление к тому, чтобы все становилось все более и более плохим, так как «плохость» - предвестница Конца. Того самого, который дарует Благодать.
Кроме того, в «Репетициях» можно ощутить эту безумною кентавр-систему славянства: с одной стороны, есть западное стремление двигаться вперед, линейно, но с другой – какое-то очень восточное тяготение к цикличности и восприятию ее в негативном ключе. Потому на выходе мы имеем своеобразное желание вырваться из колеса Сансары. Не выйти из него, избавившись от желаний, нивелируя собственное Я, как предлагает буддизм, но именно активно вырываться из колеса Сансары, ЖЕЛАТЬ вырваться. Вырваться, утверждая свое народное Я, вырваться всей толпой. Герои «Репетиций» разными способами хотели ускорить свое движение из точки А в точку Б, но на деле они лишь раскручивали свое колесо.
Есть книги для того, чтобы чувствовать, а есть для того, чтобы думать. «Репетиции» Владимира Шарова, безусловно, относится ко второму типу.
Учитывайте то, что все вышеизложенное – мое виденье текста и может не совпадать с мнением автора ;)