Несмотря на то, что меня трудно назвать неряхой, место, где живу, я регулярно убираю, снимаю пыль со своих немногочисленных цветов, пылесошу или пылесосю, как вам угодно. В общем, работаю с пылесосом. Даже иллюминаторы иногда протираю, правда только изнутри. Они у меня не открываются. Несмотря на это, Вера мне сейчас показала действительно мастер-класс в деле облагораживания каюты закоренелого холостяка. Шторки волшебным образом элегантно улеглись в хомутики, на четверть прикрывая иллюминаторы и создавая иллюзию простых окон. В центре носового иллюминатора, отмытый и подстриженный, высился мой бенинский друг, а рядом присоседилась фигурка маленького африканского божка, купленного мною у назойливого менялы в Конго. Небольшой холодильник, доставшийся мне по наследству от прежнего хозяина этой каюты, был сейчас аккуратно застелен красивой салфеткой, её Вера наверняка принесла от себя. Он даже стал немного посолидней от этого. Шконка, теперь аккуратно заправленная была наполовину прикрыта шторой, на которой, очевидно украшения ради, висел большой красный бант. И хотя я не особенно похож на быка, на меня он, вкупе с интимным полумраком, оказал поистине возбуждающее действие. Отдельно нужно было бы упомянуть про умело переставленную мебель, сверкание чистоты в душевой (я со стыдом представил, что все время после своего ухода, Вера употребила на отмывание моей каюты). Но даже не этот порядок поразил меня больше всего. На столе, уставленном различными закусками и даже деликатесами, стояла высокая зажженная свеча и рядом, в ведерке со льдом, покоилась настоящая бутылка шампанского. Вот это был сюрприз, так сюрприз! Все время, пока я ошарашено оглядывал место её славного труда и моего позора, Вера смирненько сидела на диване в халатике, поджав ноги, и с улыбкой наблюдала за мной.

– Ну, как? Что скажешь?

– Ну ты даешь… – Только и смог выговорить, пораженный в самое сердце всеми этими приготовлениями. – Ты знаешь, я еще ни разу не видел ничего подобного. Даже не то, что на судне, на берегу такое не встретишь.

– Ой, ли? – С сомнением проворковала она, но по голосу было понятно, что мое подхалимство ей понравилась.

– В самом деле, радость моя. Ты как вообще смогла все здесь в порядок привести?

– Ну, если тебе действительно понравилось, умывайся и открывай шампанское, нужно нашу встречу обмыть. Я просто чудовищно проголодалась!

Выпитое на голодный желудок вино, быстро ударило в голову. Я принялся уничтожать деликатесы, больше налегая на красную икру, мой любимый продукт.

– Откуда такие редкости? – Спросил, уже с набитым ртом.

– Да это, собственно и не редкость уже – были бы деньги.

– А, ну да… – больше пока я сказать ничего не смог. Нужно было как раз прикончить баночку крабов, раз уж мы её открыли.

– Вкусно?

– Угу!

– Сладко? – Я только теперь заметил, что она, по её словам, чудовищно голодная, съела-то совсем чуть-чуть, а сейчас просто сидела, положив голову на руки и «любовалась» на мой действительно волчий аппетит. Волосы ее были распущены и аккуратными локонами обрамляли нежное лицо, с которого не сходила озорная улыбка. До меня, наконец, стало «доходить».

– Ну, все! – Отложил бутерброд на край тарелки и повернулся к ней, чтобы обнять.

– Руки не хочешь помыть? – Она явно надо мной смеялась, но я и вида не подал. Встал, сходил, умылся и когда вернулся, на столе было аккуратно убрано, а остатки пиршества покоились под чистой салфеткой. Бутылка в ведерке и пластиковые стаканы, из которых мы пили напиток аристократов и дегенератов перекочевали на диван.

– Сережа, а музыка у тебя есть?

– Магнитофон под столом, – я нагнулся, пытаясь достать двухкассетник.

– Стой, погоди, не надо! – Она удержала меня, взяв за руку и тут, то ли под действием вина, то ли крабы сыграли свою роковую роль, между нами вдруг пробежала какая-то искра, от которой мы тут же, как по команде, воспламенились. Слившись с ней воедино, мы стали словно одержимые целоваться, будто сегодняшняя ночь должна быть для нас последней. Я крепко сжимал её в своих объятиях, под влечением страсти, почти не соизмеряя свои силы, а она лишь тихонько постанывала, счастливо улыбаясь в свете мерцающей свечи. Шампанское было забыто, ведерко, не выдержав нашего напора, перевернулось и вода от растаявшего льда смешавшись с вином, свободно разлилась по палубе, помаленьку пропитывал мой многострадальный палас.

Время остановилось для нас. Внешний мир исчез в одно мгновение, и все, что было вокруг – каюта, мебель, да и само судно превратилось в один сплошной звездный хоровод, плавно влекущий нас в неизведанные дали безмерного счастья. Где-то там, в глубинах омутов, куда мы с Верой падали и там, на вершинах гор, на которые с ней взбирались, кто-то и когда-то уже побывал до нас и много раз будет после, но наше пребывание там оставило свой, самый запоминающийся след. И не было людей на всем свете счастливее нас, ибо теперь мы были вместе и соединившись, были тем самым двуспинным чудовищем из повести о Гаргантюа и тем, по преданию бесполым существом, так долго стремившимся собрать две разбросанные по свету половинки и наконец добившимся своей цели посреди Индийского океана.

Потом мы еще долго лежали, усталые и счастливые, не замечая ни времени, ни беспорядка на полу. Она, прижавшись ко мне всем телом, играла моими волосами и смотрела блестевшими глазами, смею надеяться, что влюблённо. Поцеловав её в припухшие искусанные губы, я приподнялся, чтобы взглянуть на будильник. О, боже! До конца нашего счастья осталось всего лишь два часа.

– Ну почему я не волшебник?! – Разочарованно опустился опять на подушку. А Вера опять уютно устроилась на моём плече.

– Сереж, расскажи мне о себе. Я ведь ничего о тебе не знаю. Как ты жил все это время? Почему… не женился? – На последнем вопросе она немного запнулась, и я понял, что он её интересовал особенно. Все-таки приятно было думать, что эта красивая нежная женщина, моя детская любовь, только что подарившая мне несказанное счастье, все же не думает обо мне как о временном явлении. Для мужского самолюбия это было как лечебный бальзам.

– Ты помнишь тот день, когда мы прощались, все втроем? – Она молча кивнула, не сводя с меня глаз. – Ну, так вот…

Я рассказал ей и о своей болезни, не позволившей мне приехать на следующий год, о переезде родителей в другой город, о своих годах учебы в училище, когда, не имея возможности съездить в Балашов самому, через двоюродных братьев пытался найти её и Олежку. О том, каким ударом для меня было известие о её женитьбе и об исчезновении Олега в Афганистане. Получилось так, что обе новости я узнал одновременно и не в силах справится с таким потрясением, напился в каком-то кабаке до того, что ночной патруль ВМФ подобрал меня где-то посреди главной городской площади зимой, тем самым спасая мне никчемную жизнь. Кажется, в то время я вполне осознанно свалился в сугроб, оставленный снегоуборочными машинами, имея одно лишь желание – уснуть и не проснуться, но теперь, по прошествии стольких лет, признаваться в этом было стыдно.

За особенно тяжкий проступок, сведения о котором всплыли даже в сводке комендатуры по городу, меня, как исключение, на трое суток поместили на городскую «губу», а по выходу оттуда, начальник училища ставил вопрос о моем отчислении. Спас наш декан. Не знаю, как он обо всем догадался, и кто рассказал ему про письмо, которое мне передали перед самым моим «преступлением», но из часового разговора с ним я вынес одно – жизнь, несмотря ни на что, продолжается и никакие на свете сугробы не могут ничего исправить. «Время, – он сказал, – все лечит. Иди!»

И я пошел. Остановился лишь, когда нужно было получать диплом.

– Сережа, а почему ты до сих пор ходишь в моря? Ведь это очень тяжело – постоянно на море, без дома, без семьи? Или ты романтику любишь?

– Ты знаешь, – начал было объяснять, но потом спохватился и извинительным тоном попросил, – Вера, ты не будешь против, если я закурю? Что-то я разволновался.

– Кури, конечно. Мне нравится запах сигаретного дыма.

– Я недолго.

– Ничего, ничего, за меня не переживай.

С наслаждением затянувшись, продолжил.

– Знаешь, Вера. Ты не поверишь, но я терпеть не могу море. Пока я нахожусь на нем. Конечно, оно бывает красивым! Особенно во время закатов, когда полный штиль, когда не качает, когда ты в рейсе неделю или две, ну месяц, в крайнем случае. Но, полгода на посудине, которая постоянно раскачивается, как неваляшка, да так, что даже одеться, не держась за что-нибудь рукой, невозможно, полгода моясь одной горячей водой в тропиках и одной холодной выше или ниже тридцатой широты, в зависимости от полушария, когда каждый божий день ты спрашиваешь одних и тех же людей, нет ли новостей и они, почти с ненавистью тебе отвечают, что нет, тогда ты уже не замечаешь ни красоты мира, ни вкус еды, ни юмора в тех нескольких комедиях, что хранятся в судовой видеотеке. Даже обилие и ограниченное разнообразие фруктов, приедается, вызывая стойкое отвращение на всю оставшуюся жизнь. Скажи мне, – я приподнялся на локте, чтобы стряхнуть пепел, – когда ты говоришь о море, что себе обычно представляешь?

– Ну, что, ну волны, галька на берегу, крабики, чайки, конечно. Что ещё? – Она сосредоточенно нахмурила бровки.

– Все, достаточно. Теперь посмотри. Ты сейчас назвала характерные для человека не морской профессии приметы. Но это совсем не то, чем можно описать море. Ведь и галька на берегу и крабики, которые тебе так нравятся, да? и волны, накатывающие на пляжный песок и даже чайки – это все признаки берега, а значит суши, но никак не моря.

– Но ведь чайки – морские птицы?

– Чайки живут на границе суша – море. Но и гнезда и вся основная их жизнь все это находится на берегу. Еще ни одна птица не научилась выводить своих птенцов на море. Более того, чайки ещё и потому больше сухопутные, что дальше пятидесяти миль от берега не улетают. И когда подходя к берегу, мы видим наконец этих крикливых, не очень чистоплотных птиц, то ждем, что скоро появится суша, потому что чайка для нас как раз и есть символ берега.

На самом же деле, море – это огромный бассейн, время от времени бултыхающий, штормящий, гремящий и очень редко спокойный. И ВСЕ!!! Все остальное, благодаря чему мы не сходим пока с ума, связано с берегом. Порты заходов, бары в них, может быть магазины, работа на погрузке и выгрузке…

– …доступные девушки в портовых кабаках. – Вставила моя красавица.

– Ну, что ж, для кого-то и это тоже, нет людей без греха, только ко мне это не относится, я не любитель экзотики.

– Так уж и не любитель? – Не унималась она.

– Ты можешь не верить, но это так.

– Ну, хорошо, я все поняла. Тогда почему же ты до сих пор работаешь здесь? Почему не устроишься на берегу?

– Не так-то просто это сделать. Таких, как я, на берегу пруд пруди… Или море разливанное? Все хотят найти спокойную работу, да ещё в теплом местечке. Но, дело даже не в этом. Ты понимаешь, какая ерунда получается. Все то, что я тебе сказал, конечно, верно. И я под этим подписываюсь десять раз. Но, верно также, и другое. Стоит мне списаться, пожить на берегу месяц, другой и я, ты не поверишь, начинаю задыхаться. Мне кажется, что еще день два и сойду с ума от этой толкатни, человеческой суеты, многочисленности человеческих особей, от постоянной тесноты, загаженного воздуха, грязной воды на пляжах. Я уже не говорю про политику и экономику, которые делают все, чтобы человеку было как можно сложнее в этом мире. Помнишь, Антонов пел, как-то про две любви, данные моряку с рождения. Не знаю, как он до этого дошел, но песня эта про нас, потерянных людей, которых по старинке называют моряками.

– А вы разве не моряки?

– Мы рабы. Мы пленники этой границы между морем и берегом. Нам постоянно нужно быть и там, и там одновременно. В этом мы, пожалуй, похожи как раз на чаек. Может быть поэтому, их называют душами погибших моряков. – Да! Вот так! Ну, а что у нас со временем? – Снова глянул на часы. – Оп-па! Мне пора, любимая. Уже без десяти.

– Сережа. А старпом тебя не отпустит? Ты же стоял за него вахту. Пусть теперь он один постоит. А?

Я с сомнением поморщился.

– Не знаю, Вера, он конечно неплохой человек, но вот…

– Просить не хочешь? Давай я позвоню, тебя отпрошу? – Она кокетливо потянулась, изгибаясь как сытая довольная кошка.

– Э, нет, так не пойдет! Этого ещё не хватало. Меня потом засмеют на судне. К тому же, кто-то совсем недавно стеснялся наших отношений!

– Все вы мужики закомплексованные. Что здесь такого, когда женщина ходатайствует перед начальством о прогуле…

– …для кого? – Я был уже почти одет, но сейчас приостановился, ожидая услышать что-то для себя важное.

– Для тебя, конечно, – она засмеялась, довольная тем, что не попала в ловушку.

– А кто я для тебя?

– Ну, друг, конечно.

– Извини, дорогая, но друзьями называют кого-то совсем по другим причинам.

– Ну а ты мне ещё и друг.

– Ещё, это значит кроме чего? – продолжал наступать я.

– Сережа, тебе уже на вахту пора. Старпом ругаться будет.

– Гонишь от себя, роковая красавица, да? Совратила неопытную душу и теперь прогоняешь прочь, на работу?

– Да, да, – она засмеялась, – иди, деньги зарабатывай, а то меня не прокормишь.

На лоне смятых простыней и подушек, лежала прекраснейшая нежная кошка, с растрепанными, разбросанными по подушкам волосами, обворожительно улыбалась, томно прикрыв глаза, и я почувствовал, еще секунду, и старпому придется стоять одному, меня уже никакими приказами и страхом перед наказанием не выманить из-под влияния её чар.

– Дверь закрой за мной, развратница! – Только и смог проговорить минуту спустя, торопясь освободиться от её манящего взгляда.

– Ты куда, Одиссей! От жены, от детей? – Несся через неприкрытую дверь мне вдогонку её голосок. Затем послышался скрип задвижки замка.