Глава 3

Как я есть матрос первого класса и, притом обремененный различными дипломами и сертификатами штурмана, пусть и просроченными, старпом, по должности обязанный нести вахты с 16.00 до 20.00, своим высочайшим повелением «позволял» мне, дабы сноровку не потерять, торчать в «скворечнике» одному. «Скворечник» – это наш мостик, там же рулевая рубка и штурманская одновременно.

Суть несения вахты довольно скучная вещь и вкратце может быть описана следующим образом. Необходимо за все четыре часа, проведенные в пустом месте и в полном одиночестве, постараться не уснуть от монотонного раскачивания парохода и ровного гудения всевозможных следящих и обнаруживающих приборов. Ну и, естественно, временами отвечать на глупые вопросы, заданные по телефону членами экипажа, путающими вахту на мостике с чем-то вроде справочного бюро.

Судя по салатно-дымным запахам, согласно природе термодинамики, проникающим на мостик снизу, гулянка в капитанской каюте набирала обороты. Шумело застолье, играла блатная музыка, раздавался идиотский смех, а у меня на душе кошка скребла. Она была одна, но это была очень профессиональная кошечка, набившая лапы на многих миллионах людей до меня. Выражаясь совдеповским языком – специалист узкого профиля. Так всего и выворачивала своими острыми когтями и сердце моё обливалось кровью из открытых ею ран. Звали её очень ласково и красиво, совсем как нежность – ревность.

Отдохнув от старпомовских инструкций, касающихся несения вахты и дождавшись, пока он ускользнёт смотреть видик, я смог, наконец, выйти на крыло мостика.

Вечерняя прохлада постепенно опускалась на судно. Вначале стих жар от солнца, и оно, заслоненное плотными тучами, давало совсем мало света. Вокруг темнело с каждым мгновением. Море ещё буянило, взбаламученное за все всю короткую жизнь шторма, но ветер уже не надрывался, как в первые дни. Продемонстрировав всю свою мощь, он постепенно успокаивался, изменив направление, таким образом создавая на море толчею – смесь старых волн с уже новыми, свежими.

Я стоял у фальшборта, с замершим сердцем пытаясь из доносящихся снизу голосов вычленить тот, который мне был так дорог. Хоть подслушивать и неприлично, но находясь на вахте, как бы всматривался в темнеющий горизонт и потому имел всякое моральное право что-то «случайно» услышать. Не моя же это вина, что капитан, дабы проветрить каюту, пооткрывал иллюминаторы настежь.

Слышно было хорошо, особенно, когда «дед», по рождению и характеру – хохол, начинал гоготать по поводу анекдота им самим же и рассказанного. Но сколько бы я не напрягал слух, ни разу не уловил ни одной женской ноты в какофонии гульбы. Черте что! Это надо же так ржать! Ничего же не слышно, кроме этого «деревянного дедушки».

– Ты что-то ищешь, Сережа? – Вдруг раздался нежный голос из-за моего плеча.

– Фу ты, напугала! – Растерялся я от неожиданности. Хорошо ещё, что мое мигом покрасневшее лицо не было освещено. – Да вот, смотрю, как много ещё красить нужно. Вся надстройка с ржавыми потеками.

– Да? – С сомнением протянула Вера и с хитрой улыбкой добавила. – А я, чуть было не подумала, что ты подслушиваешь. Извини, значит ошиблась.

– Да нет, ничего… – Мямлил, как провинившийся школьник перед преподавателем. – Что я там не слышал? Как стармех бородатые анекдоты травит? Вер, а ты чего ушла-то? Неужели выгнали?

– Издеваешься? Я еле отбилась. Хотели оставить меня вместе с ними коньяк пить. Только я не согласилась, сказала, что сильно голова болит. Просто поздравила капитана и ушла. А ты бы хотел, чтобы я осталась? – Она прищурилась, когда спрашивала, и по её хитрому взгляду я не понял, какой же все-таки ответ от меня требовался.

– Если честно, я бы тебя вообще никуда не отпускал. Ты знаешь, – Сумерки раскрепостили меня, я притянул её к себе, и она не воспротивилась, – я ведь страшно ревную. Просто не знаю, как смогу тебя оставить наедине с другими мужиками. Я ревную даже к их взглядам. – Она попыталась что-то сказать, но меня несло дальше… – Я знаю, все знаю про то, что ты замужем, что я для тебя никто…, ну разве что старинный друг, спасибо, если не бывший. Но все равно! Ничего не могу с собой поделать. Я… я люблю тебя, Вера. Я тебя всегда любил, ещё с самого детства и только сегодня понял – как сильно я тебя люблю.

– Так сильно, что даже не узнал меня, когда встретил. Да?

– Ты знаешь, я ведь не видел тебя много лет, когда мы расставались, нам с Олегом было по пятнадцать. Сейчас мне тридцать восемь. Ты, все-таки, немного повзрослела…

– Говори уж постарела…

– Нет! – С жаром ответил я. – Такое понятие как старость для тебя вообще не существует. Просто, если в тот год я прощался с красивой принцессой…

– …с драными коленками…

– …пусть! Я готов был целовать все твои царапинки, каждую отдельно, если бы только мне тогда позволила! Но дело не в этом! Если я тогда прощался с прекрасной принцессой, то теперь, через двадцать с лишним лет…

– …боже, какая я все-таки старая! – Опять не удержалась она и, увидев мой взгляд, быстро проговорила. – Извини, больше не буду.

– …теперь, передо мной королева! Ты расцвела, стала такой…, такой… – я подыскивал слова, когда она пришла мне «на выручку»

– …коровой!

– Да нет же, что ты меня все перебиваешь? Дай докончить, а то потом, при дневном свете у меня духу не хватит!

– Все, все, молчу, как рыба об лед! Продолжай, пожалуйста!

– Ну вот!

– Что?

– Теперь ты смеёшься над моими признаниями. – Она помотала головой, попытавшись возразить, но я приставил палец к её губам – помолчи! – Тебе, конечно же, довелось таких признаний выслушать немало, я понимаю, но всё равно я рад, что все это сказал сейчас. Вот!

– Сережа? – Она серьезно смотрела на меня, и в тусклом свете от заходящего солнца я любовался её таким милым, по-домашнему добрым лицом, голубыми глазами, сейчас темными как озерные омуты и ждал тех нескольких слов, которые будут мне либо счастливой наградой, либо приговором. Не будучи наивным, конечно же понимал, что ситуация здесь сложилась довольно щекотливая и что, мягко говоря, мне ничего хорошего не светит, но… надежда сложная штука. Она очень живуча… Человек, ею питаемый, даже будет помирать, а его надежда проживет ещё долго и красивой сказкой скрасит его последние минуты. – Сережа, давай пока оставим все как есть. Ладно? Я не хочу сейчас ничего говорить. Ты меня прости, пожалуйста. Только, мне кажется, все, что я сейчас ни скажу, будет нечестно по отношению к Николаю. И так уже достаточно грешна, хотя бы за то, что стою сейчас здесь с тобой. Кстати, здесь ещё кто-нибудь есть, кроме тебя?

Я молча помотал головой, грустно глядя на неё сверху вниз.

– Никого. Я один на мосту. Один как перст. Спасибо, что пришла. – Я разжал объятья, с сожалением отстраняясь от неё, такой желанной и близкой, но принадлежащей другому, тому далекому счастливчику.

– Ты обиделся? – Она невинно смотрела на меня, слегка улыбаясь, загадочно и грустно. – Правда?

– Вер, не мучай меня, пожалуйста. Ты сказала. Я все понял. Не повторяй больше. И, прости меня за мои слова. Я не должен был тебе ничего говорить.

– Да, что ты понял-то, глупышка? – Но я молчал. – Что-то замерзла. Бр-р-р – поеживаясь на теплом ветру, пробормотала она, глядя вперед, в темную пустоту, туда, куда судно сейчас направлялось. А я сейчас почти ничего не слышал. Во мне все как застыло после тех её слов. Стало понятно, что это – моя судьба, быть всегда вдали от неё. Казалось, ещё вчера, пусть и пустая моя жизнь, была более или менее интересна и привлекательна.

Да. У меня, конечно же была работа, за которую получал какие-то деньги, наверное, даже хорошие деньги, настолько хорошие, что сразу так же легко их прогуливал, ни в чем себе не отказывая и никогда ни о чем не жалел. Была какая-то жизнь, не вдаваясь в подробности – жизнь холостяка. Особой цели у меня в той жизни не было – но и бессмысленной ее не считал. Тот всплеск эмоций, который окрасил последние дни от встречи с детской любовью, показал мне, что прожитая без нее жизнь была, на самом деле, пустым сном, сном без надежды и планов. И вот, кажется теперь празднику суждено прекратиться.

Сейчас, пожалуй, я бы даже согласился все вернуть назад, вернуть себе мнимую потерю памяти, тот запечатанный кокон, в котором все эти годы держал, прятал от самого себя свою древнюю, как отпечаток папоротника на камне, любовь. Потому что теперь знал – мой покой кончился навсегда.

– Господин, хороший, – кокетливо пропела стоящая рядом красивая женщина, – согрейте барышню, пожалуйста!

Я покорно обнял её сзади, теперь уже по-дружески, не позволяя себе воспринимать её слова как заигрывание. Она, секунду так постояв, вдруг запрокинула голову назад, и одной рукой надавливая на мой затылок, нашла своими губами мои. Первое мгновение я еще сдерживался, обескураженный переменчивостью её настроения, но затем… Что за черт! Что это? Бросился сломя голову в этот бездонный омут, именуемый поцелуем.

Когда мы наконец перевели дыхание, оторвавшись друг от друга, больше по причине того, что у неё затекла голова – целоваться в таком положении и вправду довольно неудобно, я развернул её к себе. Опустившись на колени, обнял за талию и прижался к ней лицом, вдыхая запах её духов, чувствуя её тепло, не веря в то, что все это действительно произошло и не понимая, почему все это произошло. Её ласковые руки перебирали мои спутанные волосы, заплетая там замысловатые косички и, о боже! я опять, как и в момент нашей встречи на корме, был счастлив. Женщины! Что вы с нами делаете?!

Так мы простояли долго. И молча.

– Сережа?

– Да…

– Хочешь, я сегодня останусь у тебя?

– А… как же…

– Я так хочу! Но если ты…

– …Нет, нет, что ты, я просто думал про… твои слова. Я ни о чем так сейчас не мечтаю, как о тебе. Правда! Да ты и сама это видишь.

– Сейчас уже поздно. Наверное, кто-нибудь может прийти, чтобы тебя проверить, да?

– Вообще-то старпом может в конце вахты подскочить. Ему ведь ещё журнал нужно писать.

– Ну вот, видишь! Ты же не хочешь, чтобы о нас слухи пошли?

– Да плевал я на слухи! – С жаром ответил я, представляя себе сейчас тех, что мог бы эти слухи распространять. – Что я украл или убил кого?

– Сережа, но мне-то не все равно. Ты об этом не забывай. Я, все же замужняя женщина, хоть ты сейчас, наверное, и думаешь, что развратная, да?

– Я тебя люблю! И не говори глупости! Все же, по сравнению с твоим мужем, я знаю тебя гораздо раньше!

– Ты меня совсем ещё не знаешь, дурачок! Ну, все, пусти, я пойду. – Она уже отошла на несколько шагов, затем обернулась и спросила, почему-то шёпотом. – А у тебя каюта открыта?

Я объяснил ей, как найти мою каюту и Вера, послав воздушный поцелуй, стуча каблучками, спустилась по внешнему трапу вниз, на капитанскую палубу, где ей выделили апартаменты.

Не стоит и говорить о том, что остаток вахты пролетел на крыльях счастья совершенно незаметно. Старпома правда немного озадачила моя возбужденность. Он даже в шутку поинтересовался – не пьян ли я, часом. Но, не уловив знакомого запаха, успокоился. Еще он попытался выспросить у меня про Веру. Слух о том, что она мне хорошо известна, вышел далеко за пределы боцманской каюты и быстро распространился по всему пароходу. Моряки же, как известно, те же самые дети, только с большими… этими самыми… Ну, вы понимаете! Правильно – с большими ушами. И если уж где-нибудь, что-нибудь такое услышат, ну точно мальчишки, бегут к соседу, чтобы тому все рассказать, на правах первоисточника. Потому что, кроме как о работе, на судне говорить, собственно, не о чем. Не фильмы, же обсуждать, на сотню раз пересмотренные.

От разговора про Веру, естественно, ушел. Что мог бы рассказать чужому человеку про свои чувства? Навряд ли он что-нибудь понял бы из того моего рассказа.

Уже подходя к своей каюте и дрожащей рукой открывая дверь, я знал по запаху её духов, что она здесь и ждет меня. Но, оказавшись внутри, сначала немного опешил, разглядывая незнакомое место. Собрался было даже выглянуть наружу, проверить номер каюты, но, услышав раздавшийся тихий смешок, понял, в чем тут дело.