На воздух срочно вышли все. Даже «приболевший» вчера вайпер (вайпер – моторист второго класса – прим.) , невзирая на «сильные головные боли», почтил нас своим присутствием. Каким образом информация распространилась по судну – для меня опять осталось загадкой. Короче говоря, получился сплошной шершеляфам.

Причем, за все время торжественного выхода раздался лишь один звук, и то на вдохе. Точнее на вздохе. И это бы вздох восхищения…

Мне доподлинно известно, что такое проявление чувств не полностью относилось ко мне и моему чистому комбезу, туфлям. Как признался позже Игорь, мой сосед и друг, по крайней мере в тот момент, он на меня вовсе не смотрел. Могу простить его и вполне понимаю, потому что в свое время вел себя аналогично и даже не сразу заметил мужа Верочки, хотя он и не самой маленькой комплекции. Я бы его тогда и вовсе не увидел, не приложи он столько усилий для своего обнаружения…

Уже стемнело. Как всегда, в этих местах вечером, поднялся ветер. Он носился по опустевшему порту, поднимая клубы пыли, закручивая в воронки пластиковые пакеты, обрывки газет с фотографиями черного Президента, завывал, запутавшись в многочисленных портовых конструкциях, пыльным вихрем проносился между ветхими помещениями складов, пугая притаившиеся там сумеречные тени и ночных воришек. Резко похолодало и мне пришлось вскорости пожалеть, что второпях не взял ничего теплого из одежды. Ночь обещала быть довольно неуютной, и я поблагодарил судьбу, что моя следующая вахта начнется лишь через семь часов. Может, к тому времени утихнет…

Спутники, не обращая пока на меня особого внимания, ушли вперед, я специально их пропустил, слегка замедлив ход, и теперь они разговаривали там на повышенных тонах, выясняя семейные отношения. Мне оставалось только плестись следом, не делая особых попыток что-либо услышать. И так было ясно, о чем идет речь. Он, как и всякий ревнивец, сейчас пытается пропесочить свою красавицу-жену за столь, как ему кажется, легкомысленное её поведение, но будучи несомненно у неё под каблуком, только месит воду в ступе.

Вскоре они замолчали и, очевидно по её инициативе, остановились, поджидая меня. Дальше пошли вместе. Наши шаги, отражаясь дробным эхом от стен портовых сооружений и смешиваясь с завываниями ветра, возвращались к нам в виде мелодии, подобной той, что звучит в кинофильме об улице вязов, и некуда было от неё деваться…

Мы так бы и шли, молча, под траурную музыку природы, если бы «цыган» не нарушил эту упоительную песню и не попытался поточить об меня свой язык.

– А расскажите-ка нам любезный Сергей Иванович, в каких видах спорта вы изволите быть мастером? – спросил он со всей иронией, на которую только был способен его, воспаленный от ревности, головной мозг.

– А по шахматам, разлюбезнейший, Незнаюкаквасзвать! – В тон ему ответил я.

– А вам и ни к чему со мной знакомиться. Я не собираюсь так долго поддерживать отношения с вами, чтобы вы успели запомнить мое имя.

– Очень, очень этому рад, – парировал я, надеясь, что на этом и закончится. Однако он не унимался.

– Ну и каким же образом ваше высокое звание защитит нас от посягательства местных бандитов? – С гнусной ухмылкой продолжил зануда. – Вы, извиняюсь, доску шахматную с собой прихватили, чтобы обороняться? Да нет, что-то не…

– Коля перестань! – Вера резко одернула его и, качнув головой, выпалила, – Что вы как дети маленькие?

– Вы меня извините, Вера, можно я так вас называть буду? Я хотел бы ответить, раз вопрос был задан. Николай, я, конечно, мастер спорта по шахматам, но, если нужно будет, лицо смогу начистить вполне профессионально.

– Это что? Угроза?

– Да замолчите вы, оба! А вы, Сергей, тоже хорош. Не видите, в каком состоянии мой муж…

– Да я-то тут при чем…

– …Все! Пожалуйста, – почти взмолилась она, – давайте дойдем молча. Ладно?

Мне оставалось лишь повиноваться, но одна новость, о которой невольно проговорился «цыган», вместе с информацией, полученной ранее от капитана, заставила затрепетать мое сердце от радости и лучше понять, с чего он такой агрессивный и ревнивый. Вообще-то это ничего пока еще не значило, кроме того, что я с ним скоро распрощаюсь и больше вряд ли когда-нибудь увижу. Ну, а там…, можно строить всякие разные предположения, мечтать, в своем обыкновении, надеяться. Почему нет? Посмотрим, посмотрим.

Вскоре пришли на место. Их судном оказался небольшой, «полутораведерный» танкер, перевозящий патоку. Сейчас они, как раз грузились ею. Супруги ушли собирать вещи, а я остался на трапе, решив пока суть, да дело, поболтать с матросом-филлипинцем, попрактиковаться в английском…

Вопреки обещанию обернуться быстро, они отсутствовали больше часа. И когда, наконец, дверь открылась, выпуская нагруженного сумками «цыгана», я даже обрадовался ему. Уж очень неуютно было стоять на продуваемом всеми ветрами шкафуте.

Наверное, радость как-то обозначилась на моем посиневшем от холода носу, потому что он, неверно её истолковав, обреченно вдруг поник, посерел, спал с лица и вообще, по-моему, немного огорчился. Так уж у нас с ним повелось с первого момента знакомства – ему хорошо, мне неуютно, мне хорошо, ему совсем плохо. Вот и теперь подумал, наверное, что я над ним насмехаюсь.

Есть у ревнивцев такой бзик, своеобразная схема ревности. И для её утверждения они периодически должны проецировать на неё поведение других людей, их окружающих. Если действия исследуемого, читай преследуемого, субъекта укладывается в эту самую схему, тогда они ею вооружаются, укрепляют ее, подтверждая свою правоту. Ну, а если же нет, если их теория не совпадает с действительностью, просто игнорируют очевидное, как ненужную информацию. Моя дурацкая улыбка, скорее всего, была им ожидаема, хоть и трактовалась совершенно неправильно. Ну, а я не стал его в этом разубеждать. Из садистских побуждений, конечно же. Пусть Коля помучается…

Молча передав мне сумки, он вернулся за другими. Вскоре они вышли уже вместе. За то время, что они отсутствовали, он, однако времени зря не терял, продолжив работу, начатую по дороге сюда, и Вера появилась заметно погрустневшая, а припухлости под глазами ясно давали понять, что ей пришлось поплакать. Ох уж эти женщины!

Вопреки опасениям капитана, до нашего судна добрались без приключений и совершено молча. Могу лишь предположить, что мое высокое спортивное звание в немалой степени этому помогло. Засим, сдав семью на руки старпому, я и отправился отдыхать…

Утро застало меня опять на трапе. Ветер, буянивший ночью, уже куда-то исчез, наверное, забрался, наконец, в тот огромный склад, мимо которого мы вчера проходили и двери которого он с таким усердием тогда мучил, пытаясь сорвать с петель. Забрался туда и уснул там, бедняга, вконец обессиленный, среди пустых сахарных мешков и кучек крысиного помета.

Ночью погрузку продолжили и, похоже, сегодня должны будут уже, наконец, закончить. По крайней мере, я очень на это надеялся, да и грузить-то оставалось всего ничего. Так что вахта моя летела на крыльях надежды, подгоняемая воспоминаниями о вечернем приключении и конец её был уже близок…

Перед самым рассветом из города наплыло облако смога и накрыло судно ядовитой смесью сероводорода, выхлопных газов и дыма от многочисленных печей. Вслед за облаком в порт потянулась цепочка рабочих, заступающих утром на смену.

Жалкое это было зрелище, я вам скажу. Оборванные, в основном босиком, они проходили мимо судна группами или по одному и, набирая в тощую грудь грязного воздуха, кричали мне что-то приветственное. Наверное, надеялись, что я их запомню и, не обделю при очередной раздаче объедков с камбуза. Их было жалко, с одной стороны, но с другой…

Как подумаешь, что большинство из них промышляет грабежом судов на рейде и возможно именно кто-то, из проходящих сейчас мимо оборванцев, ранил нашего второго помощника ножом, когда тот – дурья башка решил с голыми руками воспрепятствовать портовым грабителям, суть пиратам, увести наши швартовные концы, всякая жалость уступает место осторожному недоверию, как минимум. Такой вот я подозрительный субъект.

К концу моей вахты с моря подул, наконец, свежий бриз. Он принес запахи йода от гниющих водорослей, влажные ароматы тропического океанского побережья и еще всю ту дивную морскую смесь запахов, ощущений, которая заставляет вас прикрыть глаза и полной грудью вдыхать и вдыхать этот воздух. И никогда, сколько ни дышать, не наступит при этом момент, когда бы вы смогли сказать, что он надоел или вы не чувствуете его свежести, настолько ненасытно это восприятие.

Смог опять отступил, в который раз спрятавшись в свои подземные чертоги, чтобы накапливать там силы весь световой день и затем, вечером, снова накинуться на свои жертвы, породившие его…

Дела на судне подошли к завершению. Я оказался почти пророком, ибо спустя несколько часов погрузка действительно была благополучно завершена. Оформив все надлежавшие документы, заправив портовые власти подарками и изъявлениями своей лояльности, дождавшись лоцмана, мы наконец отвязались и с помощью древних буксиров развернулись носом на волнолом. Примечательно, что на трубах этих буксирчиков, за все время их эксплуатации так и не были закрашены советские флаги, то ли из уважения к бывшему своему донору, то ли из-за неимения той самой краски…

Покидали эту страну со смешанным чувством. Мне, к примеру, хотелось сбросить на них маленькую, такую, атомную бомбочку… шучу, конечно же, хватило бы и хорошего фугаса. А с другой стороны, было жалко смотреть как страна, все будущее у которой было уже в прошлом, медленно и неуклонно погибает под натиском коррупции и военщины, этими двумя синонимами распада.

Когда проскочили маяк на волноломе и сдали на катер лоцмана, загруженного сигаретами и софтдринком, нас уже поджидал обед. Индийский океанский бог встречал нас неприветливо, и обедали мы, кто как мог. Намоченная стюардом скатерть конечно не давала возможность посуде елозить по столу во время качки, но в отместку за это стаканы, соусы и кувшины с компотом норовили опрокинуться на колени к эквилибрирующим с тарелками людям. Как обычно, после долгой стоянки, мы все немного отвыкли от прыгающей под ногами палубы и теперь, то тут, то там раздавались ругательства, когда горячий борщ выливался на скатерть. В особо сильный крен, как бы в напоминание о серьезности намерений океана, на камбузе вдруг раздавался шум дружно ползущей посуды, затем через мгновение громкий звон разбитого стекла, и многие вдруг вспоминали, что в каютах у них тоже ничего не закреплено и понимали, что спешить никуда уже не нужно, ибо все, что могло упасть – уже попадало.

Пообедав, скользя то по правой, то по левой переборке, я постепенно добрался до каюты. Мое жилище открылось с трудом. Стул, подскочив к двери, расклинился об стол и только после третей попытки позволил распахнуть эту самую дверь.

Похоже то, что побывало в моей каюте, ушло совсем недавно, потому как палас на полу все еще дымился от разлитого из кофеварки травяного настоя, а стеклянная кружка, в которой он был, обретя свободу, весело раскатывалась взад- вперед, как асфальтовый каток, втаптывая лекарственную смесь в шерсть покрытия. Здесь же, на полу, среди разваренной травы мирно почивала заляпанная «Защита Лужина», которую я дал себе слово прочитать при первом же удобном случае и опрометчиво оставленная мною на скользком столе. На высоте удержался лишь одинокий цветок, выкопанный мною где-то с песчаного бархана в Бенине и растущий в наполовину урезанной пластиковой бутылке, на большом квадратном иллюминаторе. Он только подскочил к самому краю и взирал оттуда с невозмутимостью жителя песков на заваленный бумагами и посудой, когда-то идеально заправленный диван. Иногда в подобные моменты, в порыве отчаяния или даже злости начинаю подозревать, на самом деле гравитация зависит не только от отстояния тела от планеты, но и от состояния самой планеты. Имеется в виду, в моем случае, волнение моря. У меня возникают смутные подозрения, что во время сильной качки эта самая гравитация усиливается, то есть Земля, роль которой на судне играет палуба, притягивает к себе с гораздо большей силой, нежели раньше. Потому-то, во время шторма все предметы, до того надежно лежавшие на столе, всегда бессовестным образом оказываются на этой самой палубе, несмотря ни на какие бортики, крепления и прочие человеческие ухищрения. Нет. Умом то понимаю весь механизм действия так называемых сил инерции, но вот на простом, так сказать бытовом уровне, мне кажется, планета нам мстит за неугомонные попытки путешествовать по морю без ее одобрения. Не всегда, следует отдать должное ее справедливости, но, уж если матушка Земля разнервничается, пощады не жди!

Вздохнув в стиле «сам дурак», я принялся за уборку.