Глава 11

Виола встала у порога как вкопанная. И не в том смысле «красивая статуя», а в смысле «сейчас ломанется обратно в зал». А что-то даже напрягся слегка, а не отрезать ли ей пути отхода?

— Закрой дверь, — говорю.

Она медлит, а я прям слышу, как у неё весы в голове скрипят, выбирая следующее действие и его последствия.

— Чего вы хотите?

Она так устало это выдаёт, что мне даже не по себе становится.

— Падай на диван. Посиди со мной.

— Вы понимаете, что я в этом ресторане не от скуки, а потому что деньги хочу заработать?

В её голосе праведное возмущение. Как у тетки в очереди, которой на кассе сдачу мелочью дали. Будто я у неё смену украл и теперь за бесплатно выкатываю разговоры.

— Виол, — говорю. — Я что-то не пойму. Я что, жмот на чаевые? Ты давай меня с плинтусом не равняй. Я в этот рестик пару лет исправно хожу и думаю ты должна была доколшматить в башке своей, что Оля ваша мне тут хуй полировала не от того, что у меня красивые глазки. Да и крэйзи меню я что-то на столе не заметил. Всё ж чинно-благородно. Бабки оставляю с оттопыренным пальчиком.

Молчит. Двадцать секунд стоит, изучает как ювелир перед лупой. Села наконец. Внутри пылить уже начинаю. Закидываю ногу на ногу, а носок ботинка то и дело ходит из стороны в сторону.

— Сколько тебе лет? —Вопрос, который меня беспокоил последние пару дней.

— Двадцать три.

Я аж выдыхаю с облегчением, а она смотрит с подозрением. Ну я ж хоть и местами отбитый, но не конченный, чтоб совсем на малолеток смотреть. Хотя и с этой 12 лет разницы, ну нихрена себе.

— Слава богу. Хоть не мелюзга.

— Это такой комплимент?

Усмехнулась и бровь приподняла. Ну хоть какая-то реакция.

— Констатация факта. Я не из тех пассажиров, что по мелким девочкам тащатся. Фу, блять. У меня принцип: чтоб в ресторане вино заказать могла, а не сок в трубочке.

Дернулся уголок губ. Не улыбка — так, тень улыбки. Но я заметил.

— Вы меня украли у начальника, чтобы спросить про возраст?

— Нет. Чтобы спросить про синяк.

Лицо — в камень. Будто я не про руку, а про её эпиляцию между ляжек спрашиваю. Плечи напряглись. Ткань платья натянулась — мышцы в узел. Ой бляяя, вот чего напрягается-то?

— Я уже сказала. Я упала.

— Врёшь, — говорю спокойно, но внутри уже начинает нагнетаться раздражение. — И ты знаешь, что врёшь. И я знаю. Люди не падают так, чтобы на руке остались отпечатки пяти пальцев.

— Отстаньте от меня. Что вам за дело до какой-то официантки?

Если бы я сам знал ответ на этот вопрос. Но нельзя девчонок обижать, если это не моя бывшая. Чувство справедливости обостряется у меня.

— А мне в кайф твои проблемы порешать, — смотрю в глаза. В упор. Не моргаю. — Я по ночам не на бабу дрочу, а на её траблы. Как вспомню, что ты дала повод рожу кому начистить, так хрен встаёт. Фетиш такой.

— Не могли бы вы выбирать выражения.

А тон-то — чистый лёд как в моём роксе. Принцесса из хрущевки. Мою рожу перекашивает от неожиданной предъявы.

— Не понял. Мне что, речь для тебя фильтровать?

— Ну хоть без матов можно?

— Не можно, блять.

Говорю нараспев. Как профессор кислых щей первокурснику теорему объясняю.

— Мат — это не грязь. Мат — это художественное усиление. «Иди нахуй» звучит куда убедительнее, чем «пожалуйста, покиньте помещение». За красивой речью иди к своему полупокеру загеленному.

Она поджимает пухлые губы. Пытается лицо держать, а улыбка прет наружу. Борется сама с собой. Не может выбрать обидеться или заржать?

— Вы так уверенно это говорите, будто защищаете диссертацию по нецензурной лексике.

— А что, есть такая?

— Вряд ли. Но звучит убедительно.

— Слушай сюда, умница. — Подаюсь вперёд. — Я на заводе работаю. Как понимаешь в основном с мужиками, которые с утра до ночи у станков. А вечером — в цех, проверять допуски. Там если начнешь: «будьте так любезны, не сочтите за труд», — тебя сожрут. В первый же день. И не подавятся. У нас язык простой. Либо ты уважаешь, либо в лицо всё. Без реверансов. Мат — это честность. Когда я матерюсь — я не вру. А когда козёл в дорогом костюме цедит: «я вас уважаю», и при этом тебя за руку хватает... Вот это я не понимаю. Это как автомат с кривым затвором: вроде стреляет, а всё мимо.

— Значит грубость для вас норма?

Не унимается праведница.

— А грубость — это защита. Бронежилет. Если я вежливый, ласковый, приторный — меня не боятся. А я хочу, чтобы боялись. Потому что, если не боятся — садятся на шею. А мне моя шея ещё пригодится.

— Боитесь, что кто-то сядет на ваше место?

— Не боюсь. Знаю, что не сядет. Просто не люблю, когда тратят моё время. А вежливость — это время. Расшаркивания, поклоны, «как ваши дела, Олег Владимирович?» — нахуй. Сказал по делу — разошлись.

— А с женщинами вы тоже так?

В глазах любопытство.

— С разными по-разному. Кто не боится — по-другому. Кто на шею лезет — как с мужиками. Ну а правильную женщину, севшую на шею надо просто развернуть. Она на с той стороны шеи села.

Я ухмыляюсь, а мысленно уже примеряю её. Вот бляяяя… Пропадаешь Олежа не по делу.

Не успевает она ответить, в кармане фартука зажужжало. Старый аппарат по ходу. Вибрация как у трактора «Беларусь». Достала. Глянула на экран. Лицо вырубилось. Как свет в цехе при аварии — разом все эмоции в ноль. Сбросила. Убрала.

Десять секунд. Снова. Сбросила. И что-то мне это совсем не нравится. Иозги куда-то не туда начинают плыть.

— Мужик твой, что ли? — равнодушно так, будто похуй. — Что дёргаешься?

Молчит. В стену смотрит. В пол. Куда угодно, только не на меня.

Третий звонок. Мне ведь и в голову не приходило, что у неё кто-то есть. Хотя ведь ну кто ещё ей мог так приложится до черноты. И свербит, блядь. Где-то под рёбрами свербит.

— Дай сюда.

— Нет.

— Дай, я сказал.

Встаю. Подхожу вплотную. Смотрит волком снизу вверх. Росточком не вышла. А взгляд — прикурить можно. Две голубые звезды горят. Дышит часто. Ноздри раздуваются.

— Не лезьте в мою жизнь.

— Это я как-нибудь сам решу, вруша.

— Отстаньте. Я сама разберусь.

Очередная вибрация в её фартуке. На этот раз я реагирую быстрее неё. Резким движением влезаю в карман, хватаю телефон и бросив беглый взгляд на экран с Анатолием вместо номера телефона, снимаю трубку.

— Занята, Виола. Перезвонит, если захочет.

Сбрасываю, не дожидаясь ответа и сую руку обратно в карман, возвращая телефон. Чуть медленнее вынимаю руку, скольжу по мягкому животику. Девчонка пыхтит, краснеет-бледнеет.

— Вы что себе позволяете?!

— Я себе всё позволяю. Это ты чего-то жмёшься, стесняешься. Другая бы уже давно двум взрослым дядям рассказала, кто её обидел, мы бы с Лёвой навестили нехорошего человека, объяснили бы как с девочкой надо обращаться. А ты только воздух гоняешь. Ты это… притормаживай. Гипервентиляция тоже тема так себе.

— Вы… вы…

— Слушай, а давай на ты. Что уж тут. Ты меня без трусишек уже видела. Виол, релакс. Ну чего ты когти в ладошки вжимаешь. Рассказывай давай. Кто звонит, кто обижает?

— Олег Владимирович…

Бля, походу перестарался. У неё сейчас капилляры в глазах салюты устроят.

— Ладно. Не хочешь про синяк — не надо. Давай о другом. Ты думаешь, у меня проблем нет? Завод, деньги, тачки. Живу как сыр в масле. Баб меняю как перчатки. Красота, блядь.

— А Вы, конечно, так не считаете, — вот же ехидная.

Чёрт его знает почему, но её этот взбешённый взгляд меня на откровенность растаскивает.

— Есть у меня брат. Илья. Сводный. Сука такая, каких поискать. Отца нашего, пока тот живой был, в глаза не видел. Ни на день рождения, ни на Новый год. А как батя кони двинул — тут как тут, голубчик. Денег требует. А у него доля в заводе, я его скинуть вообще никак не могу. Угрожает.

— А на эти траблы вы тоже дрочите?

Нихуя себе языкастая стерва, оказалась. У меня аж привстал.

— Нет, от этой траблы я профилактируюсь. Ну ты видела. Он жену у меня увел. Девять месяцев назад. Прикинь, застал эту парочку в моём же доме, в моей же постели. Везде сука пролез.

— Так вы поэтому такой? И как вы с этим справляетесь?

Нихера себе психологиня на выезде.

— Работаю. Улыбаюсь, сука. Терплю, как лох. Потому что у меня люди на заводе. Семьи. Дети. Ипотеки. Если я сорвусь и придушу этого ублюдка — они без работы останутся, а меня посадят. И я это дерьмо жру. Каждый день.

Молчит. Долго. Ну может хоть теперь достучусь, что я вроде как тоже человечный. Помочь могу.

— Я знаете, тоже справлюсь. Сама.

— Ну и дура.

Давление в черепушке поднялось слишком быстро. Блять, уламывать девку, чтобы помочь ей ещё не хватало. Кому это вообще надо?

Вскакиваю на ноги, кидаю наличку на стол с запасом для этой упрямицы и стремительно выхожу на улицу.