Вылетаю на улицу, а там уже ноябрь во всей красе — ветер ледяной, с колючей крупкой не то дождя, не то первого снега, и я замираю на секунду, потому что пиджак у меня не по погоде, но возвращаться в ресторан я не собираюсь, нахуй, лучше околею. Стою у входа, пытаюсь перекурить, но ветер вырывает зажигалку из рук, и я матерюсь сквозь зубы, прикуривая с третьей попытки. Изо рта — пар, пальцы дубеют моментально, а в голове всё ещё её лицо и этот её упрямый голос: «Я сама разберусь». Сама она, блядь. С синяком в полруки.
Лев вылезает из заведённой машины, запахивает пальто, поднимает воротник. Смотрит на меня, как на психа, который только что выскочил на мороз в одной рубашке.
— Ты чего рванул? Что там у вас с этой официанткой? Я уж думал не дождусь.
— Ничего, — цежу, затягиваясь. Дым смешивается с морозным воздухом, ветер сносит его в сторону. Я сжимаю челюсть, чтобы зубы не стучали. — Поехали.
— Куда?
— В зал. Отвези. Мне надо грушу побить, иначе я сейчас кому-нибудь что-нибудь сломаю. Может, тебе, — усмехаюсь, но невесело.
Лев качает головой, молча кивает в сторону машины. Плюхаюсь на переднее сиденье. Лев садится за руль, заводит мотор, выруливает с парковки.
Печка ещё не прогрелась, в салоне дубак. Я тру руки, смотрю в окно на пролетающие мимо фонари. Голые ветки, грязь на обочинах, прохожие в шапках и шарфах.
Лев косится на меня, но молчит. Знает, что, когда я такой — лучше не лезть. Но я сам начинаю.
— Она меня бесит, — говорю, не глядя на него. — Эта Виола твоя.
— Моя? — Лев приподнимает бровь. — Вообще-то это ты на неё запал. Я просто рядом сидел.
— Никто не запал. Просто бесит. Строит из себя непробиваемую, а у самой руки трясутся. И этот мудак, Анатолий, названивает ей каждые пять минут. Я прям чую — это к ней ручонки приложил.
— Олег, — Лев вздыхает, не отрываясь от дороги. — Ты же понимаешь, что это вообще не твоё дело? У тебя тендер горит. Брат в спину дышит. А ты за какой-то официанткой бегаешь, как пацан.
— Никто не бегает! — вспыхиваю, и сам понимаю, что рявкнул слишком громко для замкнутого салона. Лев даже не вздрагивает. Уже привык.
Тишина. Я откидываюсь на спинку, закрываю глаза, но перед веками — её лицо. Глаза голубые, злые, мокрые почти. И этот её голос: «Я сама».
— Давай быстрее, — говорю, не открывая глаз. — Что ты как дед на «Жигулях» плетёшься.
— Я еду по правилам, — спокойно отвечает Лев. — В отличие от некоторых.
— Плевал я на правила. Жми. Мне реально надо грушу отмудохать. Иначе я сейчас вернусь туда, найду её и вытрясу из неё, кто этот хер с телефона.
— И что ты сделаешь? Убьёшь его?
— Может, и убью.
Лев молчит. Потом добавляет газу. Я смотрю, как стрелка спидометра ползёт вверх, и чувствую, как адреналин понемногу отпускает. Нет, не отпускает. Просто перестаёт жечь изнутри и превращается в холодную, спокойную злость. Такую, с какой я выхожу на ринг.
— Ты бы поосторожнее с ней, — говорит Лев, не поворачивая головы. — Девочка явно битая. Не в прямом смысле, хотя... судя по синяку, и в прямом тоже. Но главное — она не доверяет. А ты со своим напором только хуже сделаешь.
— Я не напорю. Я помочь хочу.
— Ты хочешь помочь, но делаешь это как танк. А она — не бетонная стена, Олеж. Она живая. Ты ей допрос устроил. Она сейчас не о помощи думает, а о том, как бы от тебя подальше держаться.
— Да пошёл ты, — бросаю, но внутри понимаю: он прав. Лев — он вообще редко ошибается. Потому и компаньон. И друг.
— Ладно. Тормози у зала. Дальше я сам.
Лев паркуется у тротуара. Глушит мотор, поворачивается ко мне.
— Олег. Я узнаю, что там за Анатолий. Ты только не натвори глупостей, ладно? Тендер через две недели. Аркашов ждёт документы. Илья что-то задумал, я нутром чую. Ты сейчас нужен здесь, а не в личной вендетте.
— Я тебя услышал, — киваю. — Давай. Завтра утром встречаемся в офисе.
Вылезаю из машины. Ветер сразу хлещет по лицу ледяной крошкой. Запахиваю пиджак поплотнее и почти бегом — в тепло спортзала.
Дальше — всё как обычно. Санёк кивает, бинты, перчатки, ринг. Но в голове — она. И никуда не денется, сколько ни молоти грушу.
Из зала я выхожу уже ближе к вечеру. Мышцы гудят приятной, тупой болью — так бывает, когда выложился до конца и не оставил на ринге ни грамма лишней злости.
Алкоголь выветрился. Надо бросать бухать. Реакцию теряю не слабо.
Санёк сегодня гонял меня по полной, ещё и какого-то нового парня выпустил напоследок — здорового, как шкаф, но медленного, так что я успел и размяться, и пару раз хорошо приложиться. Руки дрожат от усталости, но голова наконец-то пустая. Почти.
На такси доезжаю до дома, принимаю горячий душ, но места в доме себе так и не нахожу. Хожу из угла в угол, и что-то всё не так и не то. Натягиваю джинсы, джемпер, хватаю куртку и выхожу из дома.
Запрыгиваю в машину, завожу мотор. Печка дует тёплым, но я всё равно ёжусь — ноябрь пробирается под одежду, под кожу, в самые кости. Улицы мокрые, в свете фонарей лужи отливают бензиновой радугой. Скользко. Я выруливаю на проспект и просто еду, не разбирая дороги. Куда? А хер его знает. Домой не хочется — там пустые комнаты, тишина, холодильник, в котором мышь повесилась, и кровать, на которой я в последнее время сплю один, если не считать ту дуру Лену, но она не в счёт. Лена — это вообще не про одиночество, это про механику.
Курю прямо в салоне, стряхиваю пепел в узкую щелку окна. Одна сигарета, вторая, третья. Дым слоится, окна запотевают, я приоткрываю форточку — в салон врывается ледяной воздух, но мне похуй. Я думаю. И это херово, потому что думаю я опять о ней.
Мимо пролетают чужие дома, чужие окна, в которых горит тёплый свет. Кто-то там ужинает, кто-то смотрит телик, кто-то орёт на детей, кто-то трахается. Нормальная жизнь, блядь. А я катаюсь по ночному городу, как неприкаянная душа, и не могу выкинуть из головы девчонку, которая моложе меня на двенадцать лет и которая, скорее всего, вообще не хочет меня видеть после сегодняшнего допроса.
Торможу на светофоре. Смотрю на своё отражение в витрине какой-то аптеки. Рожа уставшая, под глазами тени, щетина трёхдневная торчит во все стороны. И чего я к ней полез? Чего я вообще к ней лезу? Она же ясно сказала — отстаньте. А я, как тот самый мудак, который не понимает слова «нет», продолжаю нарезать круги вокруг неё, как акула вокруг лодки.
Зелёный. Газ.
Сворачиваю на Минскую, потом на Кольцева, потом ещё куда-то — я уже не слежу за маршрутом, руки сами крутят руль, а мозг где-то далеко. И только когда впереди загорается знакомая вывеска «Мятный лист», я понимаю, куда меня притащило.
Ну конечно. Блядь.
Паркуюсь напротив, через дорогу от входа. Глушу мотор. Сижу. Смотрю на светящиеся окна ресторана, на дверь, из которой выходят последние посетители. Часы на приборной панели показывают половину двенадцатого. Интересно, до скольки она работает. Может, уже ушла? А может, ещё нет. А может, мне вообще не надо здесь торчать, как сталкеру какому-то?
Но я не уезжаю. Закуриваю ещё одну. Жду. Сам не знаю, чего жду. Просто чувствую, что не могу уехать, не увидев её ещё раз. Хотя бы издалека. Хотя бы мельком. Просто чтобы убедиться, что с ней всё в порядке. Что этот херов Анатолий не приехал за ней, не устроил разборки прямо у входа. Что она дойдёт до дома, до своей квартиры. Самостоятельная, блин.
Дверь открывается. Я подаюсь вперёд, вглядываясь сквозь запотевшее стекло.
Она.
Виола выходит из ресторана, кутаясь в лёгкую ветровку — совсем не по погоде, сука, ноябрь на дворе, а она в этой дерюге тонкой, будто на югах живёт. Останавливается на крыльце, достаёт телефон, смотрит на экран. Убирает обратно. Замирает на секунду, поднимает лицо к небу — то ли вздыхает, то ли молится, хер разберёшь. Потом поправляет сумку на плече и начинает спускаться по ступенькам вниз, к тротуару, осторожно, потому что ступеньки обледенели.
Я выхожу из машины. Захлопываю дверь громче, чем надо. Она вздрагивает, оборачивается.
— Какого хрена? — говорит вместо приветствия. Голос уставший, но уже с вызовом.
— Садись в машину, — говорю, не отвечая на вопрос.
— Вы что, следили за мной?
— Я мимо проезжал, — вру и не краснею. — Садись, холодно же. Подвезу.
Она смотрит на меня долгим, изучающим взглядом. Я прямо вижу, как в голове у неё крутятся мысли — опасный? нет? можно доверять? или послать нахуй прямо здесь? Ресницы у неё длинные, и на них тают мелкие снежинки.
— Я на автобус, — говорит наконец.
— Автобусы уже не ходят. Садись, не выёбывайся.
— Олег Владимирович, следите за речью.
— А давай так. Я буду речь фильтровать только в тёплом салоне авто, а ты без выкрутасов садишься. И ещё. Не на работе. Хватит вы-кать.
Она колеблется ещё пару секунд, потом вздыхает — облачко пара изо рта поднимается вверх — и идёт к машине. Я открываю ей дверь, закрываю за ней, обхожу капот. Сажусь за руль, включаю печку на полную.
— Адрес говори.
Она называет улицу — где-то на окраине, старый спальный район, я там был пару раз, когда завод только строился. Трогаюсь. Едем молча. Дворники размеренно смахивают с лобового ледяную крошку. В салоне пахнет моим табаком и её ванилью — странное сочетание, которое почему-то кажется мне правильным.
— Зачем вы это делаете? — спрашивает она тихо, глядя в окно.
— Ты. — поправляю её, — Что именно?
— Вот это всё. Приехали. Ждали. Следили. Зачем?
— Я не следил. Я просто катался. Оказался рядом. Замёрзнешь же на автобусе.
— Олег Владимирович…
Я раздражённо перебиваю её.
— Блять, Виола!
Бросаю взгляд на её удивлённое лицо. И чего глазёнки-то круглые? Условия были озвучены, ещё до посадки.
Она поворачивается ко мне, и в голосе появляется та самая сталь, которую я уже слышал сегодня.
— Олег. Я тебе никто. Официантка. Ты меня даже не знаете.
Ну наконец-то по имени!
— Хочу узнать.
Она замолкает. Я тоже молчу, слежу за дорогой. На перекрёстке торможу на жёлтый, хотя обычно проскакиваю. Не хочется дёргать её.
— Ты допрашивал меня про синяк так, будто я твоя собственность. Ты залез в карман и без разрешения взял телефон. Это, по-твоему, нормально?
Нихуя себе у неё эмоциональная карусель в мозгу катается.
Я сжимаю руль. Костяшки белеют. Хочется ответить, что я просто хотел помочь, что я не привык церемониться, что на заводе по-другому нельзя. Но я молчу.
— Ты права, — говорю после паузы. — Перегнул.
Она удивлённо смотрит на меня. Не ждала. Да я сам в ахуе, малыш.
— Я не привык по-другому, — продолжаю, глядя на дорогу. — У меня на заводе если не рявкнуть — нихера не сделают. Я разучился... нормально. Но я не со зла. Я правда хотел помочь.
— Помощь не работает, когда её впихивают силой, — говорит тихо. — Ты даже не спросил, нужна ли мне ваша помощь.
— А нужна?
Она молчит. Я сворачиваю на её улицу — серые панельки, разбитый асфальт, мусорные баки у подъездов. Фонарь через один, остальные разбиты. Темень.
— Здесь, — говорит она. — У пятого подъезда.
Я паркуюсь у облезлой скамейки. Глушу мотор. В салоне сразу становится тихо.
— Виол, — говорю, поворачиваясь к ней. — Я не умею по-другому. Я такой, какой есть. Грубый, матершинник, со мной сложно. Но зато честный.
Она смотрит на меня долго. В полутьме салона её глаза кажутся почти чёрными. Потом уголок губ дёргается — не улыбка, но что-то близкое.
— Странный ты, Олег.
— Ты тоже.
— Едь домой. Уже поздно. И спасибо, что довёз.
— Угу.
Между нами повисает тишина, а я как подросток в пубертате пялюсь на её губы. И мои собственные так жечь начинает. Недолго думая, кладу ладонь ей на затылок и пока она глазками хлопает наклоняюсь ей на встречу.
Сминаю её мягкие губы как неандерталец какой-то, но и остановится не могу. Язычок этот шаловливый выныривает мне на встречу, нерешительно, но всё-таки играется с моим. Слышу дышать начинает тяжелее, а у меня у самого давление в ненужных местах подскакивает.
Была б другая, я бы уже её ручку себе на член пристроил, а Виолу только спугну. Или того хуже отхвачу по башке замутнённой.
Сжимаю её волосы на затылке и прижимаю к себе сильнее. Приходится собрать всю волю в кулак, чтобы оторваться от её рта. Ведьма, блять! Утыкаюсь своим лбом в её, пыхтим оба как паровозы. Сердце колотиться нездорово. Что это ты, движок родимый так тарахтишь?
— Ну нихрена себе, девочка.
— Ага, — на выдохе еле слышно произносит.
— Телефон дай.
Она выпрямляется, брови хмурит.
— Ну хочешь, я тебе на работу звонить буду, — посмеиваюсь.
— А нет, конечно.
Она берёт с панели мой телефон и вбивает свой номер. До того как она успевает вписать своё имя, я забираю и подписываю «Белокурая ведьма».
— Я пойду, наверное.
Не знаю от чего, но от её румяных щёк у меня улыбка на лице во все 32.
— Я подожду, пока ты зайдёшь.
— Не надо. Там домофон, железная дверь. Всё в порядке.
— Я подожду, — повторяю.
Она вздыхает, качает головой, но больше не спорит. Открывает дверь, выходит в холод. Ветер тут же треплет её волосы, бросает в лицо ледяную крошку.
— Спокойной ночи, — говорит, не оборачиваясь.
— Спокойной.
Дверь подъезда открывается, закрывается. Стою ещё пару минут. Курю. Свет гаснет. Всё, ушла.
Завожу мотор. Выезжаю со двора. На душе странно — и пусто, и полно одновременно. Она права. Я грубый. Я давлю. Я лезу, куда не просят. Но она не послала меняОна села в машину. Она позволила себя подвезти. Она выслушала.
И это, блядь, уже что-то.
О проекте
О подписке
Другие проекты