Глава 14. Виола

Не включая света, прохожу в кухню. Сердце колотится где-то у самого горла. И чёрт его знает от чего, от этого сводящего с ума поцелуя или от того, что предвкушаю очередную разборку с Анатолием.

Он спит, он напился и спит, сейчас я тихо пройду в свою комнату и запру дверь. Утром он уйдёт, а я успею на пары в колледж. Всё будет хорошо. Всё будет как обычно.

Кухонная лампочка загорается резко, бьёт по глазам. Я замираю на пороге.

Он сидит за столом. Прямой, как палка, несмотря на выпитое. Рубашка расстёгнута, на столе — полупустая бутылка, стакан, пепельница, полная окурков. Глаза красные, мутные, но смотрят прямо на меня. Трезвее, чем обычно. Это плохой знак. Когда он пьяный в хлам — он просто орёт и падает спать. Когда почти трезвый — он злой. И точный.

— Явилась, — голос глухой, будто из бочки. — Ночью шляешься. Где была?

— На работе, — говорю ровно. Не показывать страх. Ни в коем случае. — У меня смена до одиннадцати. Каждый раз одно и тоже.

— Знаю я твою работу. — Он сплёвывает на пол, мимо пепельницы. — Шлюха ты, а не официантка. Мать твоя такая же была — хвостом крутила, пока я её кормил.

Я молчу. Сжимаю ремень сумки так, что пальцы немеют. Про мать — это он зря. Про мать я ему не прощу.

— Чего молчишь? — он поднимается. Тяжело, грузно, цепляясь за край стола. — Язык проглотила? Или клиент твой тебе всё горло обработал, что голоса нет?

— Я устала. Я пойду к себе.

Делаю шаг назад, в коридор. Но он быстрее. В два шага оказывается рядом, хватает за плечо, разворачивает к себе. Пальцы как клещи — сдавливают до боли, до хруста. Я чувствую запах перегара, пота, дешёвых сигарет. Чувствую, как к горлу подступает тошнота.

— Ты мне не хами, — шипит в лицо. — Ты в моём доме живёшь. Я тебя кормлю.

— Ты меня не кормишь, — говорю тихо. — Ты пропиваешь мои деньги. Я плачу за квартиру, я покупаю еду, я оплачиваю коммуналку. Ты не работаешь уже три года. Это ты живёшь в моём доме.

Я сама не знаю, зачем это говорю. Меня всё равно никто не услышит, не поймёт. Может, устала.

Он замирает. Лицо его на секунду становится почти трезвым — и от этого ещё страшнее. Глаза сужаются. Губы сжимаются в тонкую белую полосу.

— Ах ты, сучка, — говорит почти ласково. — Маленькая дрянь. Выросла, значит? Голос прорезался?

— Отпусти. Моё. Плечо. — чеканю каждое слово.

— Или что? Что ты мне сделаешь, тварь? — и бьёт меня по лицу.

Голова дёргается в сторону. В ушах звенит. Щеку обжигает болью — резкой, хлёсткой, как удар плети. Из глаз рефлекторно брызгают слёзы, но я тут же собираюсь. Нет. Я не дам ему этого удовольствия. На место боли приходит адское пламя злости.

— Вот так, — говорит он, тяжело дыша. — Вот теперь по-честному. А то строит из себя. Принцесса, блядь. Вся в мать. Та тоже сначала огрызалась. Потом поняла, кто в доме хозяин.

Я отступаю на шаг. Плечо всё ещё горит от его пальцев. На щеке, кажется, уже начинает проступать красное пятно. Прижимаю прохладную ладонь к лицу, чувствую, как пульсирует кожа под пальцами.

Я, не думая быстро обхожу его, ныряю в кухню быстрее, чем он успевает за мной. Рука сама находит на столе бутылку — ту самую, полупустую, тёплую от его пальцев. Я не помню, как сжимаю горлышко. Не помню, как замахиваюсь.

Удар. Звон. Осколки.

Бутылка разлетается о его голову. Он замирает. На секунду всё замирает — и он, и я, и воздух в кухне становится плотным, как желе. А потом по его лбу течёт кровь. Тонкая тёмная струйка ползёт по переносице, огибает бровь, капает на расстёгнутую рубашку. Он моргает. Пьяный мозг пытается осознать, что произошло. Я смотрю на осколки под ногами, на кровь, на свои руки — и чувствую, как по запястью тоже течёт что-то тёплое. Порезалась. Об один из осколков. Руку саднит, но боли я почти не чувствую. Адреналин глушит всё.

— Ты... — выдыхает он. — Ты... что ты сделала, дрянь...

Он хватается за голову. Пальцы окрашиваются красным. Он смотрит на них, потом на меня. В глазах — ярость, которую я никогда раньше не видела. Не пьяная, мутная злоба, а настоящая, трезвая ненависть.

Я не жду. Разворачиваюсь и бегу. По коридору, к своей комнате. Захлопываю дверь, задвигаю щеколду — старую, хлипкую, которая не выдержит и одного сильного удара. Прислоняюсь спиной к деревянной панели. Дышу. Стекло всё ещё хрустит под ногами.

За дверью — тишина. А потом — грохот. Он опрокидывает что-то в коридоре. Матерится. Орёт. Но не идёт ко мне. Слышу, как хлопает дверь ванной, как льётся вода. Затихает.

Я сползаю по двери вниз. Сажусь на холодный пол. Смотрю на свою руку. Порез неглубокий, но длинный — от основания большого пальца почти до запястья. Кровь течёт медленно.Надо промыть. Надо перевязать. Надо что-то делать. Но я просто сижу и смотрю в одну точку.

В голове — пустота. Ни страха, ни злости, ни сожаления. Только усталость. Огромная, вязкая, как болото. Она копилась годами. С того самого дня, когда мама привела в дом этого человека и сказала: «Это твой новый папа. Он будет о нас заботиться». Заботиться. Смешно.

Не знаю, сколько я так сижу. Час? Два? За окном по-прежнему темно. За дверью — тишина. Он или уснул, или не хочет связываться. Может, тоже испугался. Может, понял, что я больше не та маленькая девочка, которую можно безнаказанно бить по лицу. Я выросла. Я научилась давать сдачу. И это, наверное, единственное хорошее, что случилось со мной за последние годы.

Поднимаюсь. Ноги ватные. Достаю из тумбочки старую аптечку — бинт, перекись, пластырь. Промываю порез, заливаю перекисью — шипит, пенится, но боли почти нет. Заматываю руку. Криво, неумело, но кровь останавливается. На полу остаются тёмные капли — потом замою.

До утра не сплю. Сижу на кровати, обхватив колени руками. Смотрю в тёмное окно, за которым — ничего. Только серое ноябрьское небо и редкие огни соседних домов.

Утром он уходит, не сказав ни слова. Я слышу, как хлопает входная дверь. Выдыхаю. Выхожу из комнаты. В коридоре — бардак. Упавшая вешалка, разбросанная обувь, на полу — засохшие капли крови. Его или мои? Не разобрать.

Захожу в ванную. Смотрю на себя в зеркало.

Левая щека — красная, с багровым отливом. К вечеру станет синяком. Хорошо хоть не под глазом — можно замазать. Поворачиваюсь к свету. На плече — пять тёмных пятен, отпечатки его пальцев. Это уже третье за месяц.

Достаю косметичку. Тональник, пудра, корректор. Наношу слой за слоем, аккуратно растушёвываю. На щеке становится почти незаметно. Почти. Если не приглядываться. Если не смотреть слишком пристально.

Прячу порез под бинтом. Сверху — рукав водолазки. Готово. На лицо — ещё слой пудры, чтобы перекрыть красноту. Теперь можно жить.

Колледж встречает меня привычным шумом. Коридоры, гул голосов, хлопанье дверей. Я учусь на втором курсе «Сестринского дела». Осталось полтора года. Полтора года — и у меня будет диплом. С дипломом я смогу устроиться куда-нибудь получше, чем «Мятный лист».

Но до диплома надо ещё дожить. А с этим — проблемы.

Кабинет коменданта находится на первом этаже, рядом с вахтой. Я стучусь, захожу. За столом — та же женщина, что и в прошлый раз. Полная, крашеная блондинка с уставшими глазами и золотыми зубами. Зинаида Петровна. Меня она уже знает.

— Опять ты? — вздыхает. — Садись.

Я сажусь на край стула. Сумку пристраиваю на коленях. Смотрю на неё и пытаюсь говорить спокойно, без дрожи в голосе.

— Зинаида Петровна, я опять насчёт общежития. Мне очень нужно. У меня сложная ситуация дома.

— У всех сложная, — она поправляет очки в толстой оправе. — Ты не первая и не последняя. Но у тебя есть жильё в городе. Ты там прописана. По закону я не имею права выделить тебе место, если у тебя есть крыша над головой.

— Я не могу больше там жит. Там отчим. Он... он пьёт.

Последние слова я произношу тихо, почти шёпотом. Зинаида Петровна поднимает на меня глаза. Смотрит долго. Потом вздыхает и снимает очки.

— Деточка, — говорит она каким-то совсем другим, человеческим голосом. — Я тебе верю. У меня таких, как ты, полколледжа. Но что я могу сделать? У меня лист ожидания — двадцать человек. У некоторых действительно нет жилья — они из области, снимают углы. А ты в очереди даже не стоишь, потому что по документам у тебя всё в порядке. Прописка есть. Квартира есть. Всё.

— Значит, вы ничем не можете помочь?

— Я могу дать тебе телефон соцслужбы. Или кризисного центра для женщин. Там помогают в таких ситуациях. Могут приютить на время. Может, даже с полицией поговорить.

— Полиция не поможет, — говорю тихо.

— Тогда я не знаю, — разводит руками Зинаида Петровна.

— Спасибо, Зинаида Петровна. Я пойду на пары.

— Погоди. — Она роется в столе, достаёт визитку. — Вот. Это центр «Надежда». Они помогают женщинам в тяжёлой ситуации. Позвони. Может, получится.

Я беру визитку. Бумага плотная, с золотым тиснением. «Центр поддержки женщин «Надежда». Бесплатные консультации. Помощь в кризисных ситуациях». Прячу её в карман сумки. Может, когда-нибудь пригодится.

Выхожу в коридор. Прислоняюсь к стене. Закрываю глаза.

Общежития не будет. Кризисный центр — это не решение, это просто отсрочка. Я не хочу быть «женщиной в тяжёлой ситуации». Я хочу просто жить. Учиться. Работать. Не вздрагивать от каждого шороха за дверью.

Перед глазами всплывает лицо Олега. То, как он смотрел на меня вчера — не как на официантку, не как на девочку для обслуживания, а как на человека. Как на кого-то, кто имеет значение.

Звенит звонок. Пора на пары. Поправляю волосы, одёргиваю водолазку, чтобы рукав не задирался. Иду в аудиторию. Спина прямая, подбородок поднят, лицо спокойное.