Глава 9

Лев замирает. Его глаза скользят с моего лица на её руку, лицо каменеет, губы сжимаются в тонкую линию — в одну секунду он из расслабленного мужика превратился в хищника, который почуял добычу. Или угрозу. Я его понимаю.

Виола резко одёргивает рукав, словно пытается стереть след, но мы уже всё увидели. Дёрганое движение — вжих, и рука под стол. Только поздно, сучка. Мы не слепые. Она быстро делает короткий вдох, зрачки расширяются, потом она выпрямляется, подбородок чуть выше. Я не пропускаю — дрожь в уголках губ, сжавшиеся пальцы. Пальцы в кулак — так держатся те, кто боится, но не хочет показывать.

— Ничего, — говорит она, голос хрипит, как будто в горле что-то застряло.

— Я не спрашиваю, — вскакиваю, диван с неприятным скрежетом уходит назад. Аж ножки заскрипели по полу. — Я сказал: что это, блядь?

— Олег, — Лев берёт меня за плечо, пальцы сдавливают, пытается остановить. — Спокойно.

Я скидываю его руку. Не сейчас, Лев. Держись подальше. Я не в том состоянии, чтобы меня трогали.

Я делаю шаг к ней. Она не отступает, но вижу, как напряглась: плечи как струны — вот-вот лопнут, подбородок вверх, ноздри раздуваются, дышит, как загнанная лошадь. Смотрит прямо — но под этой бравадой плавает страх, едва уловимый, но настоящий. Я его чую. Как зверь.

— Кто? — спрашиваю. — Отвечай.

— Не ваше дело, — выдавливает.

— Будь добра ответить на вопрос, — рычу, чувствуя, как внутри всё сжимается в тугой узел. Ярость и ещё что-то. Бешенство от того, что она не подпускает.

Она упрямо молчит, взгляд её цепко вцепился в меня, ни на миллиметр не дрогнув. Вот же упрямая сучка — взгляд ледяной, но под ним что-то дрожит, как лужа под ветром. Я остро ощущаю запах её духов: сначала резкие, как пощёчина, цветочные ноты, потом мягкое, почти домашнее облако ванили — и где-то под этим кислый, пронзительный страх, который не спрячешь даже за самым дорогим парфюмом. На висках у неё выступает пот, волосы прилипли к коже. Она всё равно не моргает. Гордая, блядь. И это бесит ещё больше.

— Виола, — Лев осторожно встаёт, подходит сбоку, будто боится спугнуть дикую кошку, голос у него тише, мягче, чем у меня, почти просительный. — Мы просто волнуемся за тебя. Это ненормально, понимаешь? Если тебе нужна помощь…

— Ничего мне не нужно, — резко перебивает она, и голос у неё вдруг становится злым, жёстким, даже стальным — ни следа прежней дрожи. — Всё нормально. Я просто упала.

Я сжимаю кулаки, ногти впиваются в ладони до боли.

— С хуя ли ты упала, чтобы такие синяки были? — не отпускаю, не могу остановиться, слова срываются сами собой, как пули из глушителя. — Ты на руку упала? Тут же, блядь, видно отпечатки пальцев. Это мужская рука, не ври мне.

Её лицо стремительно бледнеет, словно кровь уходит куда-то внутрь. Даже губы становятся почти белыми, будто я ткнул в самое болезненное место. Попал в точку, сука. Но она цепляется за остатки гордости, не отступает, только дыхание сбивается, как у загнанного зверя. Грудная клетка ходит ходуном.

— Я сказала, не ваше дело, — выдавливает сквозь зубы, каждое слово — как выстрел. — Вы заказывать будете или мне позвать другого официанта? Я не обязана терпеть допросы.

Я уже не слышу себя, только глухо гудит в ушах от злости и бессилия.

— Ты…

— Олег, — Лев резко дёргает меня за локоть, рука его неожиданно сильная, пальцы стальные, сжимает больно, будто вынуждая меня вернуться в реальность, — не при ней.

— Нахуй спокойно! — вырываюсь. — Ты видел это? Кто-то её…

Дверь открывается крайне не во время.

Входит Аркашов.

Жирный, лысый, в дорогом костюме. Портфель кожаный, часы «Патек» на пухлом запястье — блестят, сука, как витрина в ГУМе. Улыбается, щурится, довольный жизнью, потому что не видит того, что вижу я.

— Олег Владимирович, извините, что рано. — жмёт мне руку, липкая ладонь. — Освободился пораньше. Думал, вы уже здесь. — Потом смотрит на Виолу, на меня, на Льва. Замечает напряжение, но виду не подаёт. Старый лис. — Я не вовремя?

Виола делает шаг назад. Прячет руку за спину. Лицо снова спокойное, будто ничего не было. Профессионалка, блядь. Надела маску — и порядок. Только глаза выдают — в них ещё плещется тот самый страх, который она так отчаянно прячет.

— Я вернусь через несколько минут, — говорит ровно. Разворачивается и уходит. Даже не взглянула на меня.

Дверь закрывается.

Я стою посреди випки, сжимаю кулаки. Дышу через раз — носом, ртом, не важно. В груди горит. Кровь стучит в висках так, что голова раскалывается.

Лев смотрит на меня. В глазах — тревога. Он знает меня давно. Знает, что если я так завёлся — просто так не успокоюсь. Знает, что я могу натворить.

— Олег, — говорит тихо, чтобы Аркашов не слышал. — Потом.

— Что — потом? — цежу сквозь зубы.

— Потом разберёмся. Сейчас работа. Тендер на кону. Не проеби его из-за бабы.

Аркашов переводит взгляд с меня на Льва. Ничего не понимает, но не спрашивает.

— Проходите, — говорю ему, выдавливая улыбку. Чувствую, как лицо деревенеет, будто гипсом залили. — Садитесь. Давайте по делу.

Сам сажусь на диван. Беру папку, открываю. Делаю вид, что сосредоточен. Лев садится рядом, пододвигает свои бумаги.

Аркашов что-то говорит про тендер, про условия, про проценты. Тычет пальцем в цифры, что-то доказывает, объясняет. Я киваю, отвечаю — на автомате, как робот, у которого сгорел процессор. Мысли не здесь.

Лев толкает меня локтем. Я возвращаюсь.

— Ты слушаешь? — шепчет.

— Да, — вру. Потому что не слушаю. Потому что перед глазами — её запястье, её глаза — испуганные, но гордые.

Как бы мои мысли ни летали то и дело к этой белокурой официантке, но на кону сотни миллионов. Поэтому я силой возвращаю себе деловой лад — собираю волю в кулак, проглатываю злость, заталкиваю её куда-то глубоко, в подвал, где она будет ждать своего часа. Беру папку, смотрю на цифры.

— Так, — говорю Аркашову. — Давайте ещё раз по условиям. Медленно и с расстановкой.