Глава 8. Олег

В два часа мы со Львом выезжаем в «Мятный лист».

Машина едет сама — я держу руль, но мысли где-то в стороне, будто всё происходит не со мной. Лев сидит рядом, листает свой телефон, но я знаю — он тоже парится.

— Слушай, — начинаю первым. Не люблю молчанку в машине — от неё мысли в голову лезут разные. — По Илье что думаешь?

— А что думать? — Лев откладывает телефон. — Тварь он. Но юридически чист. Долю свою имеет право требовать.

— Требовать — да. Получать — нет.

— Ты жёстко, — усмехается. — Олеж, мы с тобой это завод считай зубами выгрызали, а эта шалупонь из пупка нас по миру пустить может. Я ж не для того, бабки вваливал, чтобы долю иметь, а прибыль нет. Надо прессовать его.

Я молчу, выруливаю на трассу. Подрезаю кого-то — сигналят, похуй.

— По цехам что? — спрашиваю. — «Вепрь» дособирают?

— Послезавтра последнюю партию отгружаем. Заказчик доволен, говорят, даже премию выпишут.

— Нахуй мне их премия, — отмахиваюсь. — Мне чтобы стволы не клинило на холостом ходу. В прошлый раз на полигоне «Вепрь» зажевал подачу. Позорище.

— Это был брак единичный, — Лев серьёзнеет. — Мы заменили узел подачи. Новая партия на фрезерных с ЧПУ шла, там допуски минимальные.

— Допуски, блядь, — цежу. — Я на заводе вчера был. Смотрел «Буревестник» новый. Затворная рама люфтит. На полмиллиметра. Но люфтит.

— Это на тестовом образце. Мы подгоним. На меня бурагозить за зря не надо.

— Подгоните, — киваю. — К тендеру чтоб как часы работал. Аркашову покажем — пусть руками пощупает. Человек он старый, в оружии понимает. Если «Буревестник» его убедит — считай, полдела сделано.

— А если нет?

— Если нет — значит, будем гражданским стволом дальше торговать. Конкуренты сожрут.

Лев вздыхает. Тоже понимает, что на кону.

— Кстати, — говорит. — По станкам. Немцы подтвердили поставку через три недели. Пять новых обрабатывающих центров.

— Хорошо. А людей кто учить будет? Старые токари на советском дерьме работали, а тут ЧПУ, цифры, программы.

— Я нашёл трёх молодых. С опытом. Завтра придут знакомиться.

— Посмотри сам. Нам сейчас косяки не нужны, сам знаешь.

Сворачиваю на парковку «Мятного листа».

Выходим. Солнце в глаза — режет, но внутри ни капли тепла. Одна хуйня на душе. Всё бесит. Илья, завод, тендер. И эта... Виола. Которая из головы не идёт. Ну что за наваждение? Обычная официантка, полноватая, с принципами. А я как кобель на цепи — всё туда же.

Анюта на ресепшене — улыбка на все тридцать два, помада алая, зубки ровные. Помню, как недавно этими губами старалась. Старалась так, что аж глаза закатывались. Вот это ротик был — хоть сейчас на обложку. А мне похуй. Прохожу мимо, даже не киваю. Вот так, Анют. Дожили.

— В випку? — голосок сладкий, как сироп.

— Да. Там посидим. Не в зале же рожей светить, — бурчу не оборачиваясь.

Заходим. Всё как в прошлый раз: диваны кожаные, стол дубовый, массивный, шторы бархатные, тяжёлые. Свет приглушённый, лампы едва горят, в углах — мягкие тени. Сажусь на своё место — у стены, чтобы дверь видеть. Люблю контролировать входы-выходы. Лев напротив, папку с бумагами кладёт на край стола — аккуратно, но под рукой.

— Закажем чего? — спрашивает, расстёгивая пиджак.

— А чего на сухую сидеть, — бросаю взгляд на кнопку вызова.

Лев усмехается. Ухмыляется, гад, но молчит. Умный.

Жму кнопку. Тишина. Секунд двадцать — и дверь открывается.

Вот это фигура! Вот это грудь! Вот это задница!

Виола.

Фартук белоснежный, волосы — серебром отливают, собраны в высокий хвост, ни одной выбившейся пряди. Губы бантиком, взгляд прямой, спокойный. Платье сегодня тёмно-синее, с длинным рукавом. Хотя в зале душно. Прячет что-то под этими рукавами? Щёки румяные, без макияжа, глаза чистые, серые. Ни страха, ни злости — только ровное безразличие.

Сучка хочет меня? Или нет? Хер пойми. Стоит такая правильная, вся из себя неприступная. А у меня уже член в штанах шевелится, только смотрю на неё.

— Добрый день, — голос ровный, спокойный, ни единой эмоции. — Что будете заказывать?

Лев рот открывает, но я опережаю:

— Минералку. И виски двойной. А ты что будешь? — смотрю на Льва, чтобы не смотреть на Виолу. Не получается.

— Американо. И воды.

Виола кивает, записывает в блокнот. Кисть лёгкая, движения быстрые, отточенные. Руки у неё — пальцы длинные, ногти коротко стрижены, без лака. Всё просто, но аккуратно. Помню, какие они были тёплые и уверенные, когда бинтовала меня. Помню каждое прикосновение. Сука, даже сейчас мурашки по спине.

Она тянется к меню — убрать со стола. И тут рукав платья задирается выше локтя.

В глазах темнеет.

На запястье — синяк. Огромный, багрово-жёлтый по краям, чёрный в середине. Размером с мужской кулак. Не сегодняшний — края уже заживают. Кто-то сжал эту тонкую руку так, что кости трещали.

Внутри всё обрывается. Будто кто-то резко дёрнул за нить, на которой держалось моё спокойствие. Кровь сначала уходит из головы — в ушах шум. Потом приливает обратно, и я слышу, как стучит в висках. Кулаки сжимаются сами, ногти впиваются в ладони.

— Что это, блядь? — спрашиваю тихо. Так тихо, что сам себя не узнаю. Голос ниже обычного, почти шёпот, но в нём — железо. Это страшнее любого крика.

Лев замирает. Смотрит на меня, потом на её руку. Улыбка с его лица сползает мгновенно. Он всё понял.

А я смотрю на Виолу. И жду ответа. Потому что, если кто-то посмел её тронуть — этот кто-то сегодня же пожалеет, что родился на свет.