Глава 6. Олег

Секс и алкоголь — это, конечно, вкусно, но работу я не проёбываю. Утро после бурной ночи — голова трещит, но мозг уже включается на деловой лад. Привычная чёрная рубашка, выглаженные брюки, ремень с тугой пряжкой — всё на месте. Бросаю быстрый взгляд в зеркало: глаза чуть мутные, но без следов вчерашнего. Лёгкий запах дорогого одеколона перебивает остатки перегара — сойдёт.

Прыгаю за руль, откидываю спинку, даю газу — машина слушается охотно, мотор рычит, как зверь. Я люблю, когда под капотом настоящий двигатель, не эта новомодная хуета с турбинами. Похуй на пробки — у меня на каждую развязку есть свой путь, давно изучил город как свои пять пальцев. Музыка в колонках орёт, но не заглушает мысли. За пятнадцать минут доезжаю — рекорд даже для меня.

Выхожу из машины, на ходу застёгиваю пиджак, поднимаюсь по лестнице. У офиса всё как всегда: коридор пахнет кофе и бумагой, но сегодня воздух будто гуще, вязкий. Подхожу к своему кабинету — Лики, моей секретарши, нет, но комп уже включён, экран светится голубым. Дверь в офис приоткрыта, что-то не так. Захожу на автомате, палец привычно скользит по выключателю, но тут же замираю на пороге. Мышцы напрягаются, как у зверя перед прыжком. Как же он меня достал, этот паразит!

Илья сидит в моём кресле — развалился, как у себя дома. Ноги закинул на стол, ботинки оставили следы на полированной поверхности. В руках — папка с синей обложкой, которую я всегда держу под рукой последние недели. Документы по новому производству, все расчёты, схемы, планы.

Листает, сука, будто свои собственные бумаги перебирает, даже закладочки мои небрежно перелистывает. На нём дорогой пиджак — полтора ляма минимум, купил, хвастался, что сам выбирал в Милане. На запястье сверкает «Ролекс» ,между прочим, за счёт моих же дивидендов. Морда самодовольная, как у кота, который только что сожрал сметану и теперь собирается насрать прямо на золотой унитаз. Сидит, ухмыляется, будто праздник у него.

Внутри всё закипает. Кровь приливает к лицу, уши горят, в висках стучит. Кулаки сжимаются сами по себе, ногти впиваются в ладони. От злости темнеет в глазах — как же хочется врезать! Но нельзя, пока нельзя — слишком много людей в офисе, лишние свидетели ни к чему.

— Ты, блядь, охренел, Илья? — выдавливаю сквозь зубы, захлопывая за собой дверь. Голос тихий, почти шепот — но я знаю, что так страшнее, чем если бы орал.

Он поднимает глаза. Улыбается, гадёныш, медленно, с вызовом. Даже не торопится убрать ноги со стола, будто проверяет, до какой черты я дойду.

— Доброе утро, братец. А ты рано. Я думал, ты до обеда с бабами валяешься, — тянет, расплываясь в своей мерзкой ухмылке.

— Что ты там думал, меня не ебёт. Встал с моего кресла, — бросаю, глядя прямо в глаза. В голосе ни капли эмоций, только холодная сталь.

— А если нет? — наглость его так и прёт, в каждом движении, в каждом жесте. Он что-то задумал, я это чувствую кожей. В глазах у него уверенность, будто козырь в рукаве припрятал — и вот-вот вытащит.

Я подхожу медленно, не спеша, чеканя шаг. Каждый шаг — как удар молота. Останавливаюсь вплотную перед столом, нависаю сверху вниз, давая понять, кто здесь альфа. Он знает, что я могу ему ебало разбить прямо сейчас. Но знает и то, что пока не ударю — слишком много поставлено на кон.

— Я не буду повторять, — говорю спокойно, но голос мой режет воздух как нож. — Убрал ноги с моего стола. Отложил мои документы. И встал с моего кресла.

Он зависает на секунду, будто решает — съехать по-хорошему или продолжать ломать комедию. В его глазах мелькает упрямство, губы скользят в кривую усмешку, но взгляд — цепкий, колючий. Всё же медленно убирает ноги, демонстративно, будто делает мне одолжение. Папка летит на стол с легким шлепком. Он встаёт, будто нехотя, но всё равно вынужден подчиниться. Обходит кресло, но не спешит уйти — останавливается напротив.

— Я по делу, Олег, — говорит, и каждое слово тянется, словно он взвешивает каждую букву на весах.

— Слышал уже. На пять лимонов. Я тебе ответил. Иди нахуй, — бросаю коротко, не моргая.

— Теперь сумма выросла, — ухмыляется, на этот раз по-настоящему, зубасто. — Десять.

Я замолкаю. Молча смотрю на него, прожигая взглядом, будто собираюсь прожечь дыру в его лбу. Он не отводит глаз, не мигает. Не шутит, сука. Совсем берега потерял — я вижу это по тому, как он выпрямился, как держит руки, как перестал ерзать.

— Ты охренел, — в голосе больше удивления, чем злости. — Ты в конец охренел, Илья. Какие десять лямов? Ты за день с пяти на десять переобулся? Ты там что, кокса перехавал с утра пораньше?

— Мне нужны деньги, — улыбка исчезает. Лицо становится каменным, скулы заходят ходуном. — И ты мне их дашь.

— С хуя ли?

— А с того, — он бросает взгляд на папку, — что я видел расчёты. Ты готовишь новый проект. Я прав?

Глава 7

Внутри всё сжимается в ледяной комок. Я не подаю виду, лицо у меня чугунное, но внутри — холод, как будто в меня плеснули ведро ледяной воды. Он копался в моих бумагах. Что он успел увидеть? Насколько глубоко копал?

— Ты в моём кабинете без спроса рылся? — спрашиваю тихо, каждое слово тяну, как струну, готовую оборваться.

— Ты не закрыл дверь, — пожимает плечами, будто объясняет очевидное. — Я зашёл подождать. А тут папка лежит открытая. Я из вежливости хотел закрыть, а там — интересное.

— И что же ты там увидел? — я не повышаю голос, но в комнате будто становится теснее.

Он прищуривается, изучает меня, будто пытается понять, насколько далеко может зайти. Вижу, как у него в голове крутятся мысли — врёт или нет, знает или блефует.

— Достаточно, чтобы понять: у тебя на кону большие бабки. И тебе не нужны проблем. А я могу устроить проблемы, Олежа.

— Ты пиздишь, — бросаю с нажимом. — Ты нихуя не знаешь. Ты видел какие-то бумажки, но ты даже не понял, что там написано. Потому что ты тупой, Илья. Ты в школе еле-еле до девятого дотянул, а теперь хочешь играть в бизнесмена? Ты даже выручку от прибыли не отличаешь, а что уж говорить о лоббизме.

Он резко краснеет, по щекам ползёт пятно, на шее вздуваются жилы. Я попал в болевую, вижу, как он едва сдерживается, чтобы не взорваться.

— Ты пожалеешь, — шипит сквозь зубы, глаза становятся злыми, пронзительно-узкими, как у змеи, готовой к броску.

— Угрожаешь?

— Предупреждаю. Я приду за своими деньгами. Если по-хорошему не дашь — заберу по-плохому.

Он резко разворачивается, хлопает дверью на выход, оставляя за собой тяжёлый, липкий воздух. Я падаю в кресло. Сиденье ещё тёплое — мерзкое ощущение, будто он до сих пор тут, как шлейф дешёвых духов. Тошнит.

Блядь. Не вовремя. Совсем не вовремя.

Но сначала — как эта тварь оказалась здесь? Вскакиваю, вылетаю в приёмную. Лика сидит за столом, бледная как мел, глаза бегают, руки сцеплены в замок. Сегодня по делу — не до флирта.

— Скажи мне, мой дорогой секретарь, как так получается, что посторонние так легко получают доступ к моему кабинету и к моим документам, а?!

Я приближаюсь к ней, шаг за шагом, как загнанный зверь, ощущая, как нарастает злость, как хочется вцепиться в кого-нибудь, чтобы спустить пар. Она хлопает длиннющими ресницами, смотрит на меня снизу вверх — молчит, как будто слова застряли в горле.

— Я задал вопрос.

Слова повисают в воздухе. Лика моргает, губы дрожат, пальцы теребят край платья — явно ищет, за что зацепиться, чтобы не рухнуть прямо здесь, у двери. Я не отвожу взгляда, держу её в прицеле, как прижимаю к стенке, чтобы не дать ни малейшего шанса отскочить.

— Извините, я… видимо, когда папку заносила, не защёлкнула замок, а потом я отошла… я не знала, что он внутри… — голос её срывается на хриплый шёпот, она смотрит в пол, будто надеется, что я смягчусь, если не встречу её взгляда. Но я не размягчаюсь.

— Лика, девочка моя, — цежу сквозь зубы, — твой косяк может стоить мне десять лямов. И при этом, заметь, ты даже не трахаешься со мной. — Заметно, как она вздрагивает, ресницы взметнулись, но возражать не смеет. — Поэтому учти: ещё хоть один такой косяк — и мы прощаемся. Без разговоров, без соплей. Ясно тебе?

— Да, — выдыхает она, и этот её тон — тон забившейся овечки, которую только что ткнули носом в грязь. Вижу, как она сжимает кулаки, но тут же расслабляется, проглатывает обиду, будто это обычный рабочий день.

— А теперь кофе мне принеси. И постарайся не отсвечивать сегодня. Лучше вообще растворись. — Отмахиваюсь, будто прогоняю надоедливую муху, и разворачиваюсь на каблуках, не давая ей опомниться.

Вхожу обратно в кабинет и только захлопываю за собой дверь, как тут же загорается экран телефона— Лев звонит. Беру трубку почти автоматически, пытаюсь сбросить раздражение с лица, но голос всё равно звучит жёстко.

— Сегодня в три встречаемся в «Мятном листе» с депутатом Аркашовым, — он начинает без предисловий, — шанс на переговоры по тендеру только сегодня.

— Принял, — коротко бросаю. Нет ни сил, ни желания уточнять детали.

Сбрасываю звонок. Откидываюсь на спинку кресла, позволяю себе пару секунд тишины. Смотрю в потолок, задерживаюсь в этом состоянии между вдохом и выдохом, будто бы надеюсь, что сейчас из ниоткуда появится решение всех проблем.

Но перед глазами — ни Илья, ни кипа документов, ни даже эта несчастная Лика. Нет. Всплывает она: блондинка из кафе, Виола. Улыбка странная, взгляд упрямый, движения уверенные, от них невозможно оторваться.

Усмехаюсь, сам себе. Как же это всё банально и, чёрт побери, сложно одновременно. Брат хочет денег. Любовницы требуют внимания. А эта… эта только и хочет, чтобы её оставили в покое, но почему-то встревает в чужие жизни, помогает тем, кто и не просил. И при этом…

— Ведьма, блядь, — выдыхаю в пустоту, не скрывая ни досады, ни странного восхищения. — Чистой воды ведьма.

Достаю сигарету из пачки, щёлкаю зажигалкой и затягиваюсь прямо в кабинете, чувствуя, как едкий дым немного притупляет злость и усталость, хотя, по правде, только сильнее давит на виски.