Глава 3

Олина голова гуляет вверх вниз. Я смотрю на неё сквозь полуопущеные веки. Кайф прерывает звонок телефона. Я не убираю левой руки с головы Оли, правой смахиваю значок трубки.

— Говори, — отвечаю Льву, моему компаньону. Голос спокойный, хотя внутри уже всё кипит. Спасибо Оле — она старается, не останавливается.

— Лика сказала, Илья приходил, — голос Льва напряжённый.

Упоминание брата — и кровь снова вскипает. Я сжимаю пальцы в волосах Оли, наклоняю её голову интенсивнее. Глубже. Она издаёт хлюпающие звуки, сжимает ткань моих брюк в кулак. Хорошая девочка. Знает, что делает.

— Был, — выдавливаю я. Кайф снова подбирается к яйцам, тепло разливается по низу живота. Сейчас бы закрыть глаза и просто получить своё.

— Судя по звукам, я не вовремя, — Лев усмехается. Знает, гад.

— Подъезжай в «Мятный лист», — говорю глухо. — Оля как раз закончит к этому времени.

Я опускаю взгляд на девчонку. Зрачки огромные, рот в слюнях, по подбородку течёт. Смотрит снизу вверх — преданно, как собака.

— Да, девочка? — глажу её по голове, чувствуя, как она мычит в ответ. — Терпи.

Лев сбрасывает звонок. Я закрываю глаза, откидываю голову на спинку дивана. Сейчас. Ещё минута.

И тут в проёме появляется блондинка. Та самая Виола.

Стоит с подносом в руках, смотрит на нас. На Олю. На мою руку у неё на затылке. На то, чем занят её рот.

Я ухмыляюсь. Вот сейчас начнётся. Сейчас будет лекция о морали, крики про охрану, про то, что она вызовет полицию. А мне мысль о её возмущениях аж яйца скручивает.

Я уже предвкушаю.

— Ну что, — говорю лениво, растягивая слова. — Твоя мораль в ужасе уже пакует чемоданы?

Она молчит.

Я жду вспышки. Скандала. Слёз.

А она… просто подходит к столу.

Щёки у неё красные — залившиеся румянцем, это видно даже при тусклом свете. Но голос не дрожит. Руки не трясутся.

Виола молча собирает грязную посуду. Тарелки, салфетки, приборы. Аккуратно, не спеша. Будто у неё в випке обычная уборка, а не живая порнуха в двух метрах.

Сиськи у неё что надо. Третий размер, не меньше. Платье натянуто так, что кажется — ткань сейчас треснет. Я провожаю взглядом каждое движение. Она наклоняется за салфеткой — и я вижу край кружевного бюстгальтера. Дешёвого, но какая нахуй разница, когда под ним светится край ореола.

И почему я раньше только тощих трахал? Вот же сочная, так бы и покусал.

Но потом она удивляет меня ещё больше.

Виола ставит поднос, подходит к диванчику. Берёт с него подушку — мягкую, декоративную. Поворачивается спиной ко мне, присаживается на корточки перед Олей.

Я лишь мельком успеваю увидеть её лицо, но вижу, как она аккуратно, без лишних слов, подсовывает подушку под колени девчонке. А я пялюсь на тот как платье натянулось на её округлой заднице.

Оля замирает на секунду. Потом продолжает. Только теперь ей удобно. Не приходится стоять голыми коленях на твёрдом полу.

Виола поднимается. Не смотрит на меня. Не смотрит на Олю. Разворачивается и идёт к выходу, прихватив поднос.

Спокойно так. Будто ничего не произошло.

Я скольжу взглядом по её спине. По талии, которую хочется обхватить ладонями. По юбке, туго обтягивающей крутые ягодицы. Прикусываю губу непроизвольно. Слюна как у пса готова течь.

Так и просится, чтобы её укусили. Или шлёпнули. Или раздвинули и вошли, пока она не закричит.

Я даже не заметил, как перестал чувствовать рот Оли.

Весь мой кайф куда-то улетучился. Осталось только бешенство. И желание. Дикое, животное.

Оля мычит, пытаясь привлечь внимание. Дёргает головой — мол, освободи.

Я убираю руку на мгновение, давай её возможность вдохнуть. Взгляд испуганный, но я не даю ей времени начать думать. И снова наклоняю к члену.

Головка скрывается в её рту раз за разом пока я с хрипым стоном не кончаю. Сперма стреляет ей в горло. Тело наконец получает облегчение хоть ненадолго. Беру салфетки со стола, протягиваю Оле.

А я достаю бумажник. Вытаскиваю пачку купюр — не считая. Пятьдесят? Сто? Хрен знает. Кладу на стол.

— Выйди, — говорю ей. Даже не смотрю.

— А я? — Оля смотрит на меня удивлённо.

— Не сегодня, милая. Это тебе, — киваю на деньги на столе, — иди.

Я улыбаюсь. Потягиваю виски. Смотрю на дверь, за которой она скрылась.

— Виола, — шепчу, пробуя имя на вкус. — Ну погоди, сучка. Я до тебя доберусь.

Глава 4. Виола

Ключ вставляется с третьего раза. Замок старый, скрипучий, но менять никто не собирается. Отчим обещал починить ещё месяц назад. Врал, конечно. Как всегда.

Я захожу в прихожую, тихо закрываю дверь. Свет не включаю — и так знаю, где обувь, где сумку повесить. Стягиваю туфли, ставлю в угол. Ноги гудят после смены.

На кухне горит лампочка. И оттуда тянет перегаром так, что я невольно морщусь.

— Пришла, — слышу его голос. Глухой, пьяный и до чёртиков доставший меня.

Я замираю. Сжимаю ремень сумки. Сердце ухает вниз, но лицо уже привыкло не показывать. Годы тренировок.

— Добрый вечер, — говору ровно. — Я устала. Пойду в душ.

— Стоять!

Я притормаживаю и перевожу взгляд на него. Какого хрена ему сейчас от меня надо? Я хочу помыться и спать!

Он появляется в дверях. Рубашка расстёгнута, круглый живот наружу, глаза красные, мутные. В одной руке стакан, в другой дешёвая и вонючая сигарета. Пепел сыплется на линолеум, оставляя тёмные следы. Я с сожалением вздыхаю.

— Где деньги? — спрашивает, покачиваясь.

— Какие деньги? Я вчера отдала.

— Мало, — цедит. — Коммуналка выросла.

— Коммуналка не выросла. Ты просто пил три дня.

Он делает шаг вперёд. Я не отступаю. Научилась. Если покажешь страх — он почувствует. И тогда будет хуже.

— Ты с кем разговариваешь, сучка? — голос становится тише. Это страшнее крика.

— С тобой. С кем ещё здесь разговаривать, мать умерла два года назад.

Я закатываю глаза и делаю шаг в сторону ванной.

— Иди на кухню. Там посуда грязная. Пол немытый.

— Я не буду мыть посуду за тобой, тем более в двенадцать ночи. Я с ног валюсь.

— Я сказал — иди!

Он орёт. Брызги слюны летят в лицо. Я не моргаю, хотя от омерзения готова вывернуть наружу содержимое желудка.

— Нет.

— Что? — замирает. Удивлённый, что я перечу.

— Нет, — повторяю. — Мой сам. Или научись нанимать уборщицу на свои деньги. Если они у тебя есть.

Он резко бросает стакан. Тот разбивается об стену в двух сантиметрах от моей головы. Осколки летят в волосы. Я вздрагиваю, но не отступаю. Нельзя.

— Ты, блядь, забываешься, — шипит, подходя вплотную. — Кто тут хозяин?

— Хозяин тут тот, кто квартиру оплачивает, — говорю тихо. — А оплачиваю её я. Вся мебель моя. И еда моя. Если бы ты не был прописан, уже бы шлялся по улицам.

Он хватает меня за руку.

Пальцы железные, въедаются в кожу. Держит так, что кости трещат. Я пытаюсь вырваться — бесполезно. Силы разные. Он мужик, сто кило пьяного мяса.

— Отпусти, — говорю спокойно. Голос не дрожит. Хотя больно. Очень.

— Будешь знать, как рот открывать, — выдыхает мне в лицо перегаром. — Мать твою шлюху вспомнила, да? Вся в неё. Такая же — язык без костей.

— Отпусти, — повторяю. Уже через силу.

Он сжимает сильнее. Я чувствую, как под пальцами лопаются капилляры. Завтра будет большой и чёрный синяк.

— Я кому сказал — на кухню! Посуду мыть!

— Пошёл ты, — выдыхаю.

На секунду он замирает. Не ожидал. А потом разжимает пальцы, и я отлетаю к стене. Удар плечом о косяк — воздух вышибает из лёгких.

— Сучка, — бросает уже в спину. — Жить надоело.

Он разворачивается и уходит на кухню. Через секунду слышу, как открывается холодильник. Звякает бутылка. Успокоился. Своё получил.

Я стою у стены, сжимаю ушибленную руку. Дышу глубоко, чтобы не разрыдаться. Слёзы — это слабость. А слабость он чувствует за версту.

Смотрю на запястье. Уже краснеет. Пальцы отпечатались.

Закрываю дверь в комнату. На защёлку. Она старая, не держит, но так хоть какой-то звук, если решит зайти. Слышу, как он матерится на кухне, грохает посудой.

Прислоняюсь спиной к двери. Сползаю вниз. Утыкаюсь лицом в колени.

— Ещё немного, — шепчу в темноту. — Ещё немного, и я съеду. Ещё немного.

Рука пульсирует болью. Но это ничего. Главное — не сломаться сейчас.

Потому что завтра снова на смену. И там — этот наглый мудак с перевязанной рукой. Который смотрит так, будто раздевает.

Хотя по сравнению с отчимом он кажется почти безобидным.

Почти.