Глава 20. Виола

Олег смотрит на меня, на Льва, на пятно кофе на диване. Открывает рот, чтобы что-то сказать — и в этот момент его телефон взрывается.

Рингтон громкий, резкий. Олег дёргается, как от удара, смотрит на экран. Его лицо меняется мгновенно — с ярости на собранность.

— Да, — рявкает он в трубку. Слушает. Секунда. Две. Три. Его спина напрягается, свободная рука сжимается в кулак. — Когда? Пиздец. Я выезжаю.

Он сбрасывает звонок и на секунду прикрывает глаза. Я вижу, как он мысленно переключается — с этой випки, с этого пролитого кофе, с меня — на что-то другое. Что-то серьёзное.

— Что там? — Лев сразу становится деловым, собранным, вся его расслабленность исчезает без следа.

— На заводе ЧП, — Олег уже хватает пальто со спинки дивана. — Четвёртый цех, что-то с вентиляцией. Двое рабочих в больнице. Надо ехать.

Он поворачивается ко мне. И на секунду задерживает взгляд. В нём всё ещё плещется та самая ярость — или боль, — но уже приглушённая, отодвинутая в сторону, упакованная в дальний ящик до лучших времён. Он смотрит на меня так, будто хочет что-то сказать — и не может. Или не хочет. По спине пробегают мурашки от этого взгляда.

— Я позвоню, — говорит он мне.

И уходит. Даже не оборачивается. Лев, бросив на меня извиняющийся взгляд и пробормотав «не парься насчёт брюк, правда», устремляется за ним.

Дверь випки закрывается. Я остаюсь одна. Посреди пролитого кофе. С мокрыми салфетками в руке. С бешено колотящимся сердцем. И с полной пустотой в голове.

Я медленно опускаюсь на диван — на то самое место, где только что сидел Олег. Обивка ещё хранит тепло его тела. Я сжимаю мокрые салфетки в кулаке и смотрю в одну точку.

Глава 21. Олег

На завод я прилетаю за пятнадцать минут, хотя обычно дорога занимает полчаса. Плевать на камеры, плевать на штрафы. Я давлю педаль в пол и не смотрю на спидометр. Мысли в голове крутятся только об одном: что с людьми? Насколько серьёзно? И как это вообще произошло, если мы только в прошлом месяце меняли систему вентиляции?

У ворот меня уже ждёт начальник цеха — мужик лет пятидесяти, седой, с въевшейся под ногти смазкой, которая не отмывается уже лет двадцать. Лицо у него бледное, под глазами мешки.

— Олег Владимирович, — начинает он, когда я выхожу из машины, и голос у него дрожит, хотя он пытается держаться, — авария на вентиляции. Заслонка отработала нештатно, пошёл выброс горячего воздуха. Двое сварщиков получили ожоги, их увезли в областную.

— В каком состоянии?

— Средней тяжести. В сознании. Врачи говорят, жить будут.

Я выдыхаю. Только сейчас замечаю, что всё это время не дышал. Живы. Это главное. Остальное починим.

— Что с заслонкой?

— Уже разбираемся. По первым данным — брак поставщика. Мы запрашивали сертификаты, но...

— Но у нас тендер горит, и вы решили сэкономить на проверке, — заканчиваю я за него. — Кто принимал решение?

Начальник цеха отводит глаза. Ясно. Разбираться буду потом, сейчас не до этого. Я иду в цех, на ходу раздавая указания: остановить линию до полной проверки, вызвать независимого эксперта по вентиляции, подготовить все документы по поставщику, связаться с юристом. В голове — ни одной лишней мысли, только работа. Только цифры, сроки, люди.

Через час я уже в курсе всего. Заслонка действительно бракованная — микротрещина, которую не заметили при приёмке. Поставщик будет отбиваться, но у нас есть все документы. Юрист подготовит иск. Больница подтверждает: оба рабочих стабильны, ожоги второй степени, прогноз благоприятный. Я звоню туда сам, говорю с главврачом, прошу разместить в отдельных палатах, обещаю оплатить всё — и лечение, и реабилитацию, и компенсацию сверх страховки.

— Деньги не главное, Олег Владимирович, — говорит главврач, старый мужик с уставшим голосом. — Но ребятам будет приятно, что вы лично звоните.

— Я приеду завтра, — говорю я. — Скажите им.

Вешаю трубку. Тру лицо руками. День был длинным, очень длинным, и он ещё не закончился. Я лечу обратно в офис — нужно разобрать бумаги, подписать распоряжения, убедиться, что всё под контролем.

В приёмной пусто. Лика уже ушла, и правильно сделала — сидеть здесь до ночи незачем. Я прохожу в кабинет, скидываю пальто на кресло, падаю в своё кресло и позволяю себе минуту тишины. Просто минуту.

И тут дверь открывается.

Я поднимаю глаза и вижу её. Ира. Моя бывшая жена.

Стоит в дверях моего кабинета, как ни в чём не бывало. На ней платье — новое, я такого раньше не видел, явно дорогое, обтягивает как надо. Волосы уложены волосок к волоску, макияж свежий, губы подведены той самой помадой, которую она всегда называла «моя победная». Пришла воевать, значит.

— Привет, Олег, — говорит она тихо, почти интимно.

Я откидываюсь в кресле и смотрю на неё. Внутри что-то дёргается — не желание, нет. Скорее, мышечная память. Девять лет вместе. Девять лет я просыпался рядом с этой женщиной, завтракал с ней, строил для неё дом, покупал ей машины, терпел её истерики и её вечное недовольство.

— Чего тебе? — спрашиваю ровно.

— Я просто хотела поговорить, — она делает шаг в кабинет, потом ещё один. Двигается плавно, как кошка, которая знает, что хозяин её всё ещё любит. Или думает, что знает. — Можно присесть?

— Стоя поговорим. У меня мало времени.

Она чуть заметно морщится — не привыкла, что ей отказывают, — но быстро берёт себя в руки и снова включает эту свою обволакивающую улыбку.

— Олеж, я знаю, что была неправа. Я совершила ошибку. Огромную, глупую, непростительную ошибку.

— Ошибку, — повторяю я, пробуя это слово на вкус. — Ты трахалась с моим братом в моём доме. Это не ошибка, Ира. Это выбор. Причём весьма хуёвый выбор.

— Он меня соблазнил! — в её голосе прорезаются нотки обиды. — Он говорил мне такие вещи... Ты был вечно занят, вечно на заводе, а он был рядом, он слушал, он...

— Он просто хотел насолить мне, — перебиваю я. — И ты ему помогла. Ты дала ему то, что он хотел.

— Я была дурой, — она опускает глаза, и я почти верю. Почти. — Я запуталась. Но теперь я всё поняла. Я поняла, кого я потеряла. Олеж, ты... ты единственный, кто меня по-настоящему любил.

Она подходит ближе, кладёт ладонь на мой стол. Пальцы у неё тонкие, ухоженные, с идеальным маникюром. Я смотрю на эти пальцы и вспоминаю другие — с коротко остриженными ногтями без лака, с бинтом на запястье. Пальцы Виолы, которая несколько часов назад стояла передо мной на коленях, вытирая кофе с брюк Льва, и смотрела на меня испуганными глазами.

— Чего ты хочешь, Ира? — спрашиваю я устало. — Денег? Помощи? Чтобы я забыл и простил?

— Я хочу вернуться, — она говорит это тихо, проникновенно, с придыханием. Так, как говорят актрисы в мелодрамах. — Я хочу всё исправить. Давай начнём заново. У нас ведь было столько хорошего, Олеж. Столько лет.

Я молчу. Она воспринимает это как колебание и решается на следующий шаг — обходит стол, встаёт рядом со мной, кладёт руку на моё плечо.

— Я знаю, ты всё ещё злишься, — шепчет она. — Это нормально. Но я готова ждать. Я готова доказать.

— Доказать? — я усмехаюсь. — И как же?

— Как хочешь, — она наклоняется ближе, её духи обволакивают меня, и это знакомый запах, от которого когда-то у меня сносило крышу. — Хочешь — попрошу прощения. Хочешь — накажи меня. Я выдержу.

И тут до меня доходит. Она серьёзно. Она пришла сюда не просто поболтать. Она пришла предложить себя — в обмен на прощение, на возвращение, на долю в моей жизни. Она думает, что я тот же Олег, который год назад, два года назад, пять лет назад готов был простить ей всё за одну ночь в постели. Она думает, что мной всё ещё движет похоть. Что меня можно взять тем же способом, что и раньше.

Я смотрю на неё — на эту красивую, ухоженную, расчётливую женщину — и не чувствую ничего. Вообще. Будто передо мной пустое место.

— Убери руку, — говорю спокойно.

Она вздрагивает, но руку убирает.

— Ты думаешь, я тебя приму после брата? После того, что ты сделала?

— Олег...

— Ты шлюха, Ира, — говорю я ровно, без злости, просто констатируя факт. — Дешёвая шлюха, которая прыгнула в постель к моему брату, потому что он сказал ей пару ласковых слов. А теперь ты прыгаешь обратно ко мне, потому что он тебя кинул. Я прав? Он тебя кинул?

Её лицо меняется. Сквозь маску обиженной принцессы проступает что-то другое — злость, досада, страх.

— Он... он говорил, что у него всё схвачено, — выдавливает она. — Что он заберёт завод. Что у него есть план. А теперь он просто исчез. Я пыталась ему звонить — он не отвечает.

— Конечно, не отвечает, — я откидываюсь в кресле. — Потому что ты была инструментом, Ира. Ты думала, он тебя любит? Он использовал тебя, чтобы добраться до меня. А когда ты стала не нужна — выбросил.

— Олеж, я...

— Замолчи, — я поднимаюсь, встаю в полный рост, нависаю над ней. — Ты мне противна. Ты даже не представляешь, насколько. Ты хоть понимаешь, что ты сделала?

Она молчит. Губы дрожат. Но мне плевать.

— Ты пришла сюда, потому что тебе нужны деньги и защита, — продолжаю я. — А я тебе не банкомат и не охранник. Ты сама выбрала эту дорогу — иди по ней до конца. И знаешь что? Я тебе даже благодарен.

— Благодарен? — она поднимает глаза.

— Да. Если бы не ты — я бы никогда не понял, что такое настоящая женщина. Та, которая не предаст, не продаст, не прыгнет в чужую постель за красивые слова. Та, у которой есть гордость.

Я делаю паузу, и перед глазами встаёт Виола — её упрямый взгляд, её голос, когда она сказала «я сама», её бинт на руке и синяк под слоем тоналки.

— Иди, Ира, — говорю я тихо. — И не возвращайся. Никогда.

Она стоит ещё секунду. Потом разворачивается и идёт к двери. У самого выхода останавливается.

— Ты пожалеешь, Олег, — говорит она уже без придыхания, своим настоящим голосом. — Ты ещё вспомнишь, что я тебе говорила.

— Дверь закрой с той стороны.

Она выходит. Я падаю обратно в кресло, выдыхаю. В висках стучит. Раньше после такого разговора я бы поехал в ресторан, напился, снял бы первую попавшуюся девицу и трахал бы её, пока не вырублюсь.