Глава 22. Олег

Я сижу в кресле ещё минут десять после того, как за Ирой закрылась дверь. В висках стучит, во рту мерзкий привкус — будто наелся чего-то тухлого. Разговор с бывшей — это всегда как с похмелья в отстойник заглянуть: и не хотел, а говна наелся.

Поднимаюсь, накидываю пальто, выхожу из кабинета. В приёмной темно, только аварийная лампа горит. Прохожу через пустой офис, спускаюсь на подземную парковку. Каждый шаг — как молотком по башке.

Машина стоит на своём обычном месте. Чёрный «Мерседес», три года, пробег смешной, состояние — конфетка. Я сам её выбирал, сам торговался, сам забирал. Ира тогда сказала: «Олеж, ты в этой машине выглядишь как настоящий мужик». А я и рад стараться, дурак. Купился, блядь, как пацан на сиськи.

Сажусь за руль. Захлопываю дверь. И тишина. А потом меня накрывает.

Воспоминание вползает в голову без спроса — яркое, липкое, как та херня, что в порно снимают. Ира на этом самом пассажирском сиденье, ноги закинула на торпеду, босоножку скинула, смеётся. Только что из ресторана, выпила два бокала красного, раскраснелась, блузка расстёгнута. Я за рулём, а сам уже не на дорогу смотрю — на её ляжки. Она ведёт ладонью по моему бедру, медленно так, с нажимом, и яйца сводит — пиздец.

— Останови, — приказала она тогда.

Я съехал на обочину, за городом. Весна, грязь, пахнет мокрой землёй. Она перелезла ко мне, оседлала прямо на водительском кресле, пальцами в подголовник вцепилась. И скачет, сука, дышит как паровоз. Я помню этот скрип кожаного сиденья под её коленями. Помню, как потом лежали, спинку откинув, и она мурлыкала: «Вот так должно быть всегда. Ты, я и никого больше».

Никого больше. Ага, блядь.

А через полгода на этом же сиденье она рыдала, потому что я забыл про очередную годовщину. А ещё через год — просила денег на новую шубу. А ещё через два — трахалась с моим братом в моей же постели. Интересно, на его члене она так же скакала? Так же дышала? Так же волосами трясла? Сука.

Я смотрю на пассажирское сиденье как на прокажённого. Моя рука лежит на руле, но мне кажется, что я чувствую запах её духов. Вся эта тачка пропитана ею. Каждая поездка, каждый километр, каждая царапина на пластике — всё это нахрен пропитано Ирой. Я не могу больше сидеть в этом салоне. Я не могу дышать этим воздухом.

Выхожу из машины. Захлопываю дверь с такой силой, что сигнализация взвизгивает.

Поднимаюсь обратно в офис, к сейфу. Достаю документы. ПТС, сервисная книжка, страховка. Кладу на стол, смотрю на часы — половина девятого. Автосалон ещё работает, у них там допоздна сидят, особенно когда чуют клиента с живыми деньгами.

Звоню менеджеру.

— «Премиум-Авто», Денис слушает.

— Денис, Олег Волков. Помнишь?

— Олег Владимирович, конечно! — голос сладкий. — Что-то с «Мерседесом»?

— Ничего. Я хочу новый. Прямо сейчас. Приеду через двадцать минут.

— Но мы закрываемся...

— Я сказал — через двадцать минут. Готовь документы на что-нибудь мощное. Чёрное. Чтоб зверь, а не машина.

Пауза. Слышно, как он сглатывает.

— Понял. Будем ждать.

В голове — ни одной мысли. Только решимость. Я хочу выжечь эту бабу из своей жизни. Полностью. До последнего атома. До последнего воспоминания о том, как она кончала на этом проклятом пассажирском сиденье.

Автосалон сияет. Стекло, свет, дорогие тачки на подиумах. Денис встречает меня у входа — молодой, вылизанный, улыбка приклеена. Рядом — девка с подносом, на котором кофе чёрный.

— Олег Владимирович, рады видеть. У нас как раз есть пара вариантов...

— Показывай, — перебиваю.

Проходим в зал. Я смотрю на машины — дорогие, блестящие, с идеальными боками. «БМВ», «Ауди», ещё один «Мерседес». Всё не то. Всё напоминает о старой тачке, о старых временах, о старых ошибках.

И тут я вижу её.

Чёрный «Порше Кайенн». Зверюга. Хищный прищур фар, колёсные арки широкие, выхлоп — как рык перед броском. Стоит на подиуме, как королева.

— Вот эта, — говорю.

— Отличный выбор! — Денис аж светится. — «Порше Кайенн Турбо», четыре литра, пятьсот пятьдесят лошадей...

— Мне насрать на лошадей. Сколько?

Он называет сумму. Я даже не моргаю. Деньги есть. На Иру больше тратил.

— Оформляй. Старый «Мерседес» в трейд-ин.

— Документы на старый автомобиль с вами?

Кидаю папку на стол. Денис суетится, заполняет бумаги, вызывает кого-то. Мне наливают ещё кофе. Я стою и смотрю на «Кайенн», а перед глазами — не цифры и не договор купли-продажи, а Виола. Как она сидела в моей старой тачке, кутаясь в свою дурацкую ветровку, и говорила: «Ты странный, Олег». Как от неё пахло ванилью, и этот запах перебивал запах Иры, въевшийся в обшивку.

Новая машина. Новая жизнь. Единственная женщина, ради которой я выкидываю старую тачку на помойку только затем, чтобы она никогда, блядь, никогда не сидела на том же сиденье, что и эта шлюха.

— Олег Владимирович, — Денис аж вспотел, — всё готово. Можете забирать.

— Добро.

Подписываю, не читая. Отдаю ключи от «Мерседеса». Чувствую, как с пальцев соскальзывает брелок — тот самый, с гравировкой, который Ира подарила на третью годовщину. Всё. Конец. С концами.

— Приятной эксплуатации, Олег Владимирович. Если будут вопросы — звоните.

Вопросов нет. Я сажусь за руль, и первое, что чувствую — запах. Кожа. Новая кожа, ничем не загаженная. Никаких духов, никаких воспоминаний. Я вжимаю педаль в пол, и «Кайенн» срывается с места, как зверь, которого спустили с поводка. Пятьсот пятьдесят лошадей — это вам не хуй собачий.

Я еду и чувствую, как настроение ползёт вверх. Новая тачка — это как новая баба. Пахнет правильно, слушается, не выносит мозг. Я хочу, чтобы Виола увидела её первой. Хочу, чтобы она села на это пассажирское сиденье, чистое, скрипучее, ещё даже не проданное ничьей задницей, и сказала что-нибудь своё колкое. Паркуюсь у «Мятного листа» за полчаса до конца её смены. Выхожу из машины, облокачиваюсь на капот, закуриваю. Жду.

Из ресторана выходит она. Виола. В своей дурацкой ветровке, с сумкой через плечо. Волосы распущены — редкость, я привык видеть её с хвостом. И она не одна.

Рядом с ней идёт какой-то хмырь. Молодой. Лет двадцать пять, не больше. Студентик, блядь. Что-то ей говорит, жестикулирует, улыбается. А она... она ему улыбается в ответ. Смотрит снизу вверх. И смеётся.

У меня в голове что-то щёлкает. Короткое замыкание. Вспышка.

Я вижу её лицо — со следами синяка, который она старательно замазывала. Вижу этого щенка, который стоит слишком близко, который смотрит на неё, как на свою. И мозг, падла, отключается напрочь.

Я не помню, как оказываюсь рядом. Не помню, как хватаю его за грудки. Помню только, как он дёргается, как его рот открывается в удивлённом «э-э-э», и как мой кулак влетает в это самое «э-э-э», сминая губы и хрустя костяшками.

Удар. Хруст. Кровь.

Парень отлетает к стене, хватается за лицо, орёт. Очки падают на асфальт и разбиваются с мерзким хрустом. Я делаю шаг вперёд, чтобы добавить — по рёбрам, по башке, куда попаду, — но тут передо мной вырастает Виола. Вцепляется в мою куртку, орёт в лицо:

— Олег! Олег, прекрати!

Я замираю. Смотрю на неё. Глаза бешеные, зрачки расширены, губы дрожат.

— Что?

— Это мой одногруппник! Паша! Он мне конспекты принёс!

Я перевожу взгляд на парня. Он сидит на асфальте, прижимает ладонь к разбитому лицу, кровь течёт сквозь пальцы на его дешёвую куртку. Взгляд испуганный, непонимающий. Он вообще не в теме, что сейчас было.

— Блядь, — выдыхаю я.

Виола отпускает мою куртку, отступает на шаг. Её лицо — смесь ярости и ужаса.

— Ты что творишь? Ты вообще нормальный?! Он ничего не сделал! Он просто учится со мной! Ты ударил человека, который принёс мне конспекты! Ты понимаешь, что ты наделал?!

Я стою. Смотрю на неё. Смотрю на пацана, который скулит на асфальте. Смотрю на свой кулак — костяшки сбиты в кровь. И только теперь до меня доходит, что именно я сейчас сделал.

— Паша, — Виола приседает рядом с парнем, достаёт из сумки салфетки, прижимает к его лицу. — Извини, пожалуйста. Я не знаю, что на него нашло. Это какое-то безумие.

— Я... я не понимаю... — лепечет Паша, глядя то на неё, то на меня с ужасом. — Я просто... конспекты... ты просила...

— Я знаю. Извини. Я вызову тебе такси. Завтра на парах всё объясню.

Она помогает ему подняться, подзывает такси, суёт водителю купюру. Паша садится в машину, всё ещё прижимая салфетку к лицу, и уезжает. А я стою. Как истукан. Как дурак. Как бык, которому показали красную тряпку, а он и рад боднуть.

Виола разворачивается ко мне. Её глаза горят. Никогда не видел её такой злой.