«Там проводились деревенские народные собрания по особым случаям, организовывались праздники для всех детей в деревне и всевозможные престольные гульбища. Крестьяне знали, что барский дом это и их дом в том числе для празднеств и торжественных случаев. И чтобы не случилось, они всегда могут прийти к барину, и получить защиту и поддержку от произвола приказчиков, попов, полицейских. Потом появились клубы с кино и танцами, с играми и самодеятельными коллективами. Но это была уже пародия на барский дом, и они быстро превратилась в центры по распитию спиртных напитков и драк. Никто не защищал работников, а коммунисты сами третировали крестьян. А раз у работника не стало барина значит, и не на кого усердно работать, всё равно приедут из центра и всё заберут якобы на «народный стол». Но что интересно, как сейчас стали решать вопрос, кому что принадлежит, современные города». – Продолжал рассуждать шеф-повар, уже раскачиваясь в кресле-качалке на веранде ни к кому особо не обращаясь.

«Городские олигархи, совместно с властями, строят центры досуга в гипермаркетах, с прогулочными и развлекательными зонами, где всем и всё можно купить, от бриллиантов до пирожка с капустой. Обыватели прогуливаются по многочисленным красивым залам едят, покупают всевозможные безделушки, или просто рассматривают их из-за дороговизны, но каждый в душе верит, что он когда-нибудь купит ту или иную дорогую вещь, раз она выставлена к продаже для всех, и бедных и богатых. Современным простолюдинам кажется, что они почти на ровне с богатыми, как когда-то в барском доме, хоть изредка приобщаются ко всей роскоши и великолепию выставленному на продажу, как к всенародному. И хоть простой обыватель никогда не сможет купить себе дорогие украшения, часы и прочие недоступные аксессуары он, прохаживаясь мимо дорогих бутиков убеждают себя в теоретической покупательной способности, и мысленно приравнивает себя к богатым, которые ходит по залам вместе с ними. «Когда-нибудь и я куплю, просто у меня сейчас денег нет, а потом куплю…», – рассуждает праздно шатающийся по залам простой работяга, придирчиво разглядывая на витринах недоступные дорогие вещи. И это его успокаивает и виртуально ставит на одну доску с барином, и ему хочется ещё усерднее работать, чтобы начальник заметил его старания и заплатил ему не скупясь. Внешнее богатство должно быть доступно для всех жителей, пусть иллюзорно, но всех, живущих рядом с ним, в деревне – деревенское богатство, в городе – городское. Эта тенденция создавать иллюзию внешнего всеобщего благополучия, равенства и братства, в богатых городах, уже иногда сказывается с отрицательной стороны. Некоторые бедные слои населения понимая, что никогда им не сравняться с богачями, по определению, стали всё чаще совершать групповые набеги на дорогие бутики и беспощадно грабить их, внутренне убеждая себя, что все эти роскошные безделушки принадлежат и им по праву. «Все люди равны и братья!», как американские негры в неблагополучных штатах».

– Я с Вами полностью согласен мой господин! Всё на этом свете принадлежит человечеству! – Восторженно поддерживал его Хлеборез.

– Понимаешь Хлеборез, всякий человек рождён быть богом, но не каждый это правильно понимает и трактует соразмерно своему развитию, умственному и физическому.

– Как это?

«Когда человек маленький его все учат быть первым, в учёбе, в спорте, но не всем это удаётся и тогда ребёнок сам придумывает себе, где он может быть первым (то есть богом): в еде, в крике, в сквернословии, в обмане, и так далее. Почему маленькие дети любят слушать или смотреть одни и те же сказки по многу раз? Потому что ребёнок уже знает, что будет дальше и как бы сам участвует и руководит, (как ему кажется) действом и подсказывает героям сказки дальнейший ход, уподобляясь богу. Это детям нравиться, предвидеть события и решать кто должен жить счастливо, а кто должен умереть в нищете. И даже став взрослыми люди любят многократно просматривать одни и те же полюбившиеся фильмы. В эти минуты, подсознательно, чувствуют себя богами, говоря себе, что произойдёт дальше. Все стремятся быть первыми, то есть творцами как боги. И даже немощный старик, как в рассказе писателя Ивана Бунина «Мухи», три года лежит на нарах в избе обездвиженный, но и он тоже хочет быть первым для родственников, и когда те вечером возвращаются с поля и хвастаются калеке сколько много накосили и собрали снопов пшеницы, то немощный старик с гордостью показывает им кучку мух которых он убил за день на полатях со словами: «А вы столько убить сможете?». Рассказчик, вернувшись с дальнего путешествия на вопросы земляков, «Славно за морем иль худо?», сочиняет небывалые приключения и чудесные видения чувствуя себя в этот момент богом. Он как бы сам строит прекрасный мир своими словами, как Всевышний. И даже простой солдат, убивая на войне противника уподобляется богу, решая сам, кто должен умереть, а кто жить». – Пафасно заканчивает свой нравоучительный монолог Барин и строго смотрит на Хлебореза, как на бездельника.

Лёва тоже так считал, что всё принадлежит народу, но по причине своей физической слабости не решался открыто грабить магазины, а предпочитал обворовывать барина исподтишка и попутно клянчить у него деньги улучив минуту, когда у Барина, бывало, хорошее настроение. Но и этого Лёве стало недоставать, он мечтал о славе, которая к нему придёт неизвестно откуда и неизвестно за что, так как никаких даже маломальских способностей у него отродясь не было. Но это не смущало его. Лёва считал, что он достигнет славы и всенародного признания «по любому», надо только убедить окружающих в своем несуществующем каком-нибудь таланте. Ведь простой народ, по определению, всегда такой доверчивый.

И как-то весной, накопив на фишки-бонусы от Барина и прихватив из его шкатулки в комоде не мало расходных денег, Лёва подался в город за славой. В городе у него сразу же нашлись друзья собутыльники и он пил с ними и гулял по ночным клубам пока не кончились деньги. Друзья-собутыльники сразу же растворились неизвестно куда, а Лёву выгнал хозяин из частной квартиры за неуплату. Оставшись без копейки в кармане, Хлеборез побоялся возвращаться в часть, из-за воровства денег у шеф-повара, и решил добираться домой в родной город на попутках.

Между тем его земляки-приятели храбро сражались с вражескими формированиями, нисколько не заботясь о том в каком статусе они пребывают, уничтожали неприятельские силы и неустанно продвигались вперёд, освобождая деревню за деревней, высотку за высоткой. За год войны их руки сами автоматически научились стрелять без промаха в цель, их тела сами интуитивно научились уклонятся от вражеских пуль и осколков, а их глаза научились смотреть прямо в лицо смерти без страха.

И вот сейчас они сидели в блиндаже вместе с другими бойцами и ждали рассвета, чтобы опять идти вперёд на окопы противника. По батальону поползли слухи, что война скоро прекратится и у всех было приподнятое настроение как перед дембелем.

Старший группы разведки боем Сергей, с позывным «Серый», чтобы скоротать время, предложил бойцам находящимся в блиндаже рассказать поучительную притчу о приходящих, и проходящих ценностях, и кумирах в этом быстро меняющемся мире и получив от сослуживцев одобрительную поддержку приступил к повествованию своей истории:

– Ну тогда слушайте. Притчу я назову просто, «Скатерть».

Определённо надо найти где-то скатерть, решил как-то я весной. Хорошую добротную белую скатерть, и чтобы обязательно с бахромой, и чтобы свисала кистями по углам. Ткань должна быть плотной с рубчиком, льняной, или лучше из конопли, как в старину. Таких скатертей сейчас нигде не продают, но надо поискать где-нибудь по сёлам в дальних районах.

Может быть где-то в глухой деревушке или в заброшенном хуторе, на чердаке, среди ненужного хлама, и лежит она за печной трубой, аккуратно сложенная и завёрнутая в газету бережливой хозяйкой. Самих хозяев хутора давно уже нет, они умерли по старости и их косточки покоятся на ближайшем погосте. А дом и подворье по-прежнему стоят с распахнутыми дверями и заколоченными ставнями окон, не раз разграбленные лихими людьми и невостребованные никем за ненадобностью. Крыша у дома прохудилась, потолочное перекрытие прогнило, и на чердак никто не рискнул залазить из опасения провалиться, вот скатерть и сохранилась, спокойно лежит там за трубой, никем не увиденная. Только где этот хутор находиться? Вот проблема!

Можно, конечно, разместить объявление в интернете, куплю мол скатерть старинную с бахромой, но не честные на руку продавцы начнут забрасывать меня предложениями с требованием стопроцентной предоплаты, а после перечисления им хотя бы половины от желаемого, потеряются в бесконечных сетях сотовой связи.

Нет, этот вариант не подходит.

Можно нанять человека смышлёного и расторопного, способного за небольшой аванс пуститься на поиски требуемой скатерти. Но где гарантия что он её найдёт? А если и найдёт, то ту-ли которая мне нужна?

Нет, доверять постороннему человеку такое ответственное дело нельзя. Это будет пустая трата денег и времени.

Что же делать? Эта скатерть мне уже сниться по ночам, я во сне ощущаю её грубоватую шероховатую нежность при поглаживании, ни с чем несравнимые тонкие запахи исходящие от неё: после последней стирки хозяйственным мылом, горький запах полыни проложенной между складками от моли, тонкой зеленоватой плесени окутавшею газетную обёртку, и запах застарелой обуви неизвестно откуда взявшейся, напоминающий запах тлеющей самокрутки из растёртых листьев конопли.

Во сне я аккуратно раскладываю её на столе, тщательно растираю ладонями слежавшиеся изгибы, прыскаю на неё водой изо рта и опять растираю, чтобы она приняла правильную форму.

Скатерть уже не совсем белая, за долгие годы лежания на чердаке, она приобрела местами сероватый оттенок, что вызывает разочарование и я отхожу от стола. Но немного успокоившись решаю, что после химчистки она опять приобретёт благородную белизну, я опять возвращаюсь к раскинутой скатерти и любуюсь на неё, лаская взглядом.

Да, такая скатерть мне нужна всегда, я её буду брать с собой в путешествия. Это будет и дорожная скатерть, которую я буду стелить на траве у дороги, во время коротких остановок для отдыха, раскладывать на ней нарезанный белый хлеб, пахучий сыр, зелёные овощи и кувшин с молоком, купленным по пути у крестьянки. Я буду неспеша всё это есть полулёжа на скатерти, на зависть проезжающим мимо меня людям. Планировать сейчас путешествия нет смысла, не имея в собственности хорошей скатерти. Не даром говорят: «Скатертью дорога», люди раньше понимали, что скатерть – это сакральная вещь, и без неё не отправлялись в долгий путь. «Скатерть самобранка» всегда должна быть под рукой у путешественника, на ней он будет трапезничать, проголодавшись, и отдыхать от дорожной усталости.

Всё, решено, как только потеплеет, и в полях сойдёт снег, поеду по деревням. Хотя чего ждать, завтра же и поеду, на дорогах снег уже растаял, авось нигде не застряну и не занесёт в кювет на скользком повороте. А ночевать буду проситься у деревенских крестьян, в машине будет ещё холодно, наверное.

На следующий день, заправив в машину полный бак бензина я двинулся на поиски столь необходимой мне вещи. Ночным морозцем лужи на дороге прихватило и приходилось ехать с осторожностью, но ближе к обеду лёд растаял и шоссейное полотно радостно заблестело под лучами весеннего солнца, предвещая мне удачную поездку. После трёх часов беспрерывной езды я остановился перекусить в придорожном кафе, и отобедал без всякого аппетита, всё время думая, где и у кого мне спрашивать про скатерть. Ничего конкретно не решив я неспеша поехал дальше, поглядывая по сторонам, чтобы не проскочить какую-нибудь незаметную деревушку. Большие сёла я проезжал намеренно, не останавливаясь справедливо считая, что там найти и купить старинную хорошую скатерть будет невозможно по причине её отсутствия у современных фермеров.

Ближе к вечеру я доехал до какой-то полузаброшенной деревушки со странным названием «Комок». Штук десять живых домов стояли только вдоль дороги, а остальные издалека зияли разбитыми окнами и настежь распахнутыми входными дверьми.

Я решил здесь остановиться переночевать и поспрашивать местных жителей о скатерти. Возле одного из домов у распахнутой калитки стояла маленькая толстая женщина в грязно-зелёной потрёпанной телогрейке и цветастом красном платке, небрежно перехваченном под подбородком, и быстро лузгала семечки сосредоточено, глядя перед собой. Я остановился прямо перед ней и выйдя из машины спросил:

– Здравствуйте уважаемая. Где тот у вас можно переночевать одинокому путнику?

– А я почём знаю. Гостиниц у нас нет, – ответила тётка, равнодушно продолжая ловко сплёвывать шелуху себе под ноги.

– А у Вас нельзя остановиться на одну ночь, уважаемая?

– Нет, нельзя. У меня места нет, – безапелляционно обрезала та мою слабую попытку.

– Я Вам заплачу, – заинтересовал я её и достал из кармана денежную купюру небольшого достоинства.

Тётка перестала плеваться, посмотрела на банкноту и сменив тон на пригласительный, сказала:

– У меня и кровати-то нет. Сама сплю на топчане. Разве что на полу тебя положить?

– Я не прихотливый, могу переночевать и на полу.

– Ну что ж, проходи коли так, – согласилась хозяйка и повернувшись пошла к крыльцу дома через грязный двор по настеленным доскам.

Я поспешно бросился за ней, пока она не передумала. Но сразу за калиткой на меня бросилась громадная лохматая псина, громко лая, до этого молчавшая чтобы не выдавать своего присутствия. Я в страхе остановился, выставив вперёд руки. Кобелина почти добежал до меня и рванув гремящую цепь, за которую был привязан, стал хрипеть лязгая страшными клыками, пытаясь до меня дотянуться.

– Иди не бойся. Он не достанет до тебя, – крикнула мне хозяйка, не оборачиваясь и скрылась за дверью.

Я побежал следом, слыша за спиной злобный хриплый лай и звон цепи. «Хотя бы не порвалась», – с замиранием сердца подумал я, но всё обошлось. Я заскочил в дом и плотно закрыл за собой входную дверь. Кабель некоторое время полаял, расстроено бегая по двору, гремя цепью, помочился на крыльцо задрав заднюю лапу и заполз в собачью будку, к которой был привязан.

Хозяйка тем временем, скинув платок с головы на плечи, достала с кухонного стола эмалированную чашку для еды, открыла кастрюльку, стоящую на печи, пальцами наложила из неё в чашку несколько варёных картофелин и поставила на стол, затем достала вторую такую же чашку также наложила в неё пальцами картошки из кастрюльки и то же поставила на стол. Затем налила из стеклянной банки молока в две кружки, бросила на стол две ложки, и сама уселась не раздеваясь.

– Садись, что стоишь. Перекусим перед сном, – и не дожидаясь гостя, плеснула молока в свою чашку принялась растирать в ней ложкой варёную картошку превращая в кашицу, и поедая её причмокивая беззубым ртом закусывая кусочками чёрного хлеба, который стопкой лежал на столе в плетёной вазе.

Я подивился простоте еды, но так как у меня с собой ничего не было, сел с ней за стол и принялся трапезничать, откусывая по очереди картофелину, хлеб и запивая молоком из кружки.

Насытившись, хозяйка тщательно вытерла свою чашку от остатков пищи кусочком хлеба, затолкала его рот, смахнула со стола рукой крошки на пол, и поставила чашку на место в тумбочку стола.

– Чая не будет, неча электричество жечь. Водички колодезной попьёшь из ведра, в прихожей стоит.

Затем она сняла ажурную накидку с экрана телевизора, включила его и посмотрев некоторое время на шипящие полосы, выключила, посчитав наверное, что развлекательная программа для незваного гостя окончена, и опять грузно усевшись за стол молча уставилась на меня.

Я быстренько доел пресную картошку, запил её молоком и не зная, что дальше делать с пустой чашкой, отодвинул слегка от себя. Не мыть же её кусочком хлеба, в конце концов, как это сделала хозяйка. Она неодобрительно покосилась на чашку взяла её со стола и не вставая швырнула в столовую тумбу с посудой.

– Ну рассказывай мил человек, каким ветром тебя к нам занесло. Лиха пытаешь, или горе мыкаешь?

– Не то и не другое, уважаемая. Простите не знаю, как Вас звать.

– Степанидой меня люди кличут.

– А по батюшке?

– Просто Степанидой, – отмахнулась она досадливо рукой.

– Я, хозяюшка, скатерть ищу, – обратился я к ней не решившись назвать просто по имени. – Старинную добротную скатерть, и чтобы непременно белую и с бахромой. Не подскажете, где её можно взять?

– Ну такую вещь ты здесь навряд ли найдёшь, – нисколько не удивившись странному вопросу ответила Степанида. – А вот там, за двумя холмами, есть хутор старообрядца Артемия, спроси у него, может что и подскажет, – и махнула рукой в сторону окна, выходящего на восток.

– А далеко до него?

– Да нет, до обеда управишься, – обнадёжила она.

Помолчали и чтобы прервать неловкое молчание, и поддержать как-то разговор, я спросил у Степаниды:

– А Вы что совсем одна тут живёте?

– Ну почему одна. Коза у меня в сарае живёт, Зорька. Я её каждый день пастись вожу. Пёс Дружок в будке живёт. Так что скучать не приходиться.

Опять помолчали. На этот раз молчание прервала хозяйка.

– Ну что ж поговорили, пора и спать укладываться. Возьми там в прихожей тулуп на вешалке висит, и постели здесь на полу у печки. Тебе теплее будет. А я пойду в свою спаленку лягу на топчан. Денежку, обещанную на столе, оставишь. Свет выключишь, когда уляжешься.

С этими словами Степанида грузно встала из-за стола, прошла раскачиваясь как утка в боковую маленькую комнатку и задёрнула за собой полотняную тёмную шторку, заменяющую ей дверь в спальню. На этой чёрной занавеске, замызганной по краям, были когда-то старательно вышиты три больших цветка мака на длинных кривых зелёных стеблях с причудливо изогнутыми листьями. Один цветок был ещё в зелёном бутоне и стыдливо выглядывал нежно розовыми кончиками, второй, уже полностью раскрывшийся во всей своей красе ало красный с чёрненьким едва заметными точками посредине, а третий тёмно-бордовый с коряво завёрнутыми и частью отпавшими лепестками, оголившими грязно-зелёную маковую корончатую коробочку, напоминающий чем-то хозяйку дома.

Я взял с вешалки старый вонючий тулуп, бросил его на пол и долго укладывался на нём, не находя удобного положения, и только подложив под голову пару поленьев начал засыпать. Но какой-то шорох за печкой не давал мне это сделать. Я посмотрел в ту сторону и увидел большую серую толстую крысу, которая так же с любопытством смотрела на меня своими бусинками глаз. Я пошевелился и она поняв, что пища не для неё не спеша побежала, переваливаясь с боку на бок как хозяйка дома, в прихожую где принялась рыться и шуршать в ведре с мусором ища что-нибудь съестное. Под этот шорох я наконец заснул.