– Я шёл в сторону театра боевых действий, так сказать, на линию соприкосновения огня, да вот спустился к воде и решил передохнуть, – соврал им Лёва, не меняя позы.

– Да какая там линия, да какие боевые действия. Чего ты мелешь. Война давно закончилась, – удивился его словам Серый.

Рядом стоящий солдат тихо возразил командиру:

– Не закончилась, а прекратилась. Такую войну нельзя закончить.

– В принципе согласен, – так же тихо ответил ему Серый, и громко продолжил. – «Посмотрите, да этот бедолага ни хрена не видит, у него я вижу, очки заляпаны грязью. ««Зобатый» протри ему очки». – По привычке приказал он рядом стоящему солдату.

Паша «Зобатый» спустился с дорожного откоса стащил через голову очки у потерпевшего, тут же промыл в воде и собираясь напялить их обратно, с удивлением разглядел в лежащем человеке приятеля земляка.

– Братцы, смотрите, так это же наш Лёша-Крока косоглазый! – Вскричал он смотрящим на них сверху воинам.

– Да ну? Да ладно? Да не может быть! – Разом заговорили знающие его солдаты, и бросились вниз к бедолаге.

Лёва без очков так же разглядел и узнал земляка Пашу:

– Друзья, братухи! Помогите мне выбраться из этой проклятой ямы, а то я никак сам не могу. Как хорошо, что вы мне попались родные, уж я-то думал, что всё каюк мне пришёл. Милые, земели, родные…

Приятели вытащили на дорогу заикающегося от холода Кроку, наспех переодели в то, что было под рукой, усадили в машину и когда грузовик неспеша опять тронулся, оставив после себя клубы сизого дыма, стали наперебой расспрашивать:

– Ты как здесь оказался, Лёва? И куда девал девался твой протез? И откуда у тебя взялась эта странная медаль «За экономическую безопасность»? И зачем ты нацепил на нос синие очки?

– Я к вам шёл братухи, на зону боевых действий хотел посмотреть. Протез по дороге где-то потерял. А медаль в придорожной закусочной нашёл под столом. Синие очки нацепил чтобы жальче выглядеть для деревенских которые попадались мне на пути, чтобы кормили получше, а не как бездомную собаку. – Сбивчиво и торопливо отвечал им Крока, под смех сидящих рядом солдат.

И поспешил переключить их внимание от себя.

– Да что я, как вы? Вижу все живы и здоровы. Расскажите земели как воевали? Интересно там было? Расскажите.

– Да ничего интересного. Бежали – стреляли, стреляли – бежали. Рутина. «Как в детских видеоиграх про войнушку». – Усмехнувшись сказал рядом сидящий земляк Максим, с позывным «Лингафон» и продолжил:

– Скукотища. Размяться по-взрослому всласть редко удавалось, когда в личной рукопашной схватке с врагом, «сапожный ножик достанешь из голенища» и пропашешь гада от паха до самого уха, или «вздёрнешь как алое знамя на фонаре окровавленную тушу лабазника». Так кажется у Маяковского? – С серьёзным лицом пошутил Максим-Лингафон, а может и не пошутил.

Лёва внутренне содрогнулся от жестоких слов добрейшего раньше земляка и принялся обстоятельно рассказывать о своих приключениях из жизни в особняке переделанным в армейскую столовую, приукрашивая свою ловкость и находчивость, и принижая умственные способности командиров и шеф-повара, под часто прерываемый хохот слушающих его солдат, сидящих в кузове машины.

Военно-транспортный самолёт ночью заходил на посадку со стороны Японского моря. В его салоне на лавках сидели уволенные добровольцы-контрактники человек 70, они насторожено смотрели по сторонам попав в непривычную обстановку, а их руки по привычке периодически машинально пытались нашарить отсутствующие автоматы на груди, как часть своего организма. Земляк Лёва также летел вместе со всеми, по настоятельно просьбе друзей у начальства, его взяли с ними на борт как солдата, потерявшего документы.

Лёва тихо жаловался на свою жизнь рядом сидящим землякам:

– Хорошо вам, возвращаетесь героями, вас ждут родные и близкие, получите хорошие должности, а я как был «бродягой и вором», так и останусь им, только утешусь вашей радостью и поеду в деревню искать родительский домик, чтобы где-то дожить до смерти, как в каком-то стихе Есенина:

И вновь вернуся в отчий дом,

Чужою радостью утешусь.

В зелёный вечер под окном

На рукаве своём повешусь.

– Ну зачем же так мрачно, – похлопал его снисходительно по плечу Паша. – «Мне вот предлагают на работе должность начальника по режиму, возьму тебя к себе будешь пропуска выписывать».

– А жить, где я буду? – Продолжал ныть Крока.

– А где ты раньше жил?

– Комнатку снимал в частном ломе у одинокой женщины с похотливыми наклонностями, пока сожительница не выгнала меня, найдя себе более молодого бугая.

– Ну а сейчас будешь снимать гостинку, зарплата позволит, или дадим тебе пока служебное жильё.

У Славы-Дозорного было приподнятое настроение, ему в аэропорту позвонила ранее ушедшая любимая подруга и сказала грудным голоском что его «любит и ждёт с нетерпением». В глубине души он, конечно, понимал, что основная причина её очередной внезапной любви к нему, это большие деньги, которые он заработал по контракту, но ничего поделать с собой не мог из-за неутихающей привязанности к ней.

А рядом сидящий Максим жил с родителями, и будучи необременённый семейными заботами, безмятежно размышлял, какую он купит себе тачку, и как на новой иномарке будет снимать подружек и рассекать с ними по ночным городским улицам под звуки модной песенки из динамиков престижного авто.

Серёга-Серый прикидывал в уме какую квартиру ему купить в кредит для своей семьи, двух или трёхкомнатную, и чтобы осталось ещё на новую мебель и антураж.

Сидели в салоне самолёта среди военных и два неизвестно откуда взявшихся гражданских. Они расположились в кормовой части фюзеляжа на каких-то ящиках и молчали, всем своим видом старались демонстрировать своё превосходство над окружающими, несмотря на своё неудобное расположение в самолёте. Своей кошерной внешностью и отвратительным взглядом на жизнь они, у сидящих в салоне воинов, вызывали только глухое раздражение. Упитанность данных экземпляров превышала все допустимые нормы приличия. Здесь было всё: и массивные затылки, и двойные подбородки, и обвисшие красные щёки, и выпученные глазки, как во время затруднённой дефекации, и объёмные желудки как у яхтенного спинакера с попутным ветром. Они важно утирались платочками и брезгливо оглядывались по сторонам, как будто находились на железнодорожном вокзале в глухом регионе.

– Ты посмотри на этих откормленных рождественских гусей, я слышал в аэропорту как они уговаривали служащих и лётчиков взять ящики с гуманитарными продуктами обратно для перепродажи, и трофейные электронные детали блоков военной техники прихватили, в ящиках из-под яблок, я видел сквозь щели, когда они их грузили в самолёт, – сообщил всезнающий Паша, наклонившись к Максиму.

– Военная логистика просто кишит криминальными талантами. Сволочи везде есть, а особенно здесь, – толерантно ответил ему Максим и презрительно посмотрел на деляг.

– Может им в рыло дать? – предложил Паша, поглаживая свой левый кулак правой ладонью.

– Отставить. Мало-ли что вам там показалось. – Запретил им рукоприкладство рядом сидящий Сергей, перебиравший аккорды склонившись над своей гитарой. – «Потом неприятностей не оберёшься. Пусть жируют пока. Лучше посмотрите в окошко, где мы сейчас пролетаем».

Слава-Дозорный развернулся на лавке, внимательно посмотрел вниз через стекло иллюминатора и радостно сообщил сидящим в салоне самолёта солдатам:

– На траверзе наш город светится огнями и рекламой. По курсу маяк с проблесковым зелёным разрешает нам вход. Уже подлетаем.

Сергей, перебирая по струнам гитары пальцами тихо пропел на сочинённый им по ходу стих:

Вот идём на посадку

И город под нами сияет рекламой

Маяк Токарёвский мигает вдали,

Впереди проблесковые зеленеют огни

Мы все возвращаемся, завидуйте люди.

Для тех, кто нас ждали, почти все мы пришли.

А Дозорный-Слава продолжал смотреть в иллюминатор на предрассветно белеющее море под ними, розовеющее у горизонта и ему почему-то вспомнилась бескрайняя заснеженная Чукотская равнина, которую он с демобилизованными сослуживцами покидал когда-то на стареньком самолёте. Тогда улетающие смотрели в иллюминаторы, на медленно убывающую замёрзшую тундру со смешанным чувством радости и грусти. Затянувшейся из-за пурги перелёт представлялся им – как «Возвращение с холода» на «Большую землю».

ВОЗВРАЩЕНИЕ С ХОЛОДА

Через глухой и сумрачный кедровый лес, где деревья были настолько большими, что их кроны закрывали небо и солнце, протекал глубокий, прозрачный и быстрый ручей. Его берега были обрывистыми, вымытые в рыхлой земле напористым потоком воды, и ручей, словно глубокая голубая трещина, рассекал полутёмную чащу на две половины, хлопотливо бурлил обтекая мокрые валуны, играя редкими солнечными бликами на близстоящих шершавых стволах могучих деревьев.