«Но когда-нибудь идеология «идеи» даст осечку и тогда всех платоновских философов народ вышвырнет из своего государства, (как это сделали китайцы напялив на них бумажные остроконечные колпаки, как в средневековье заставляли носить пустобрехов) и станет жить без всяческой высшей идеологи, а только для себя, и это неизбежно случается в «идейных» государствах, как уже произошло в Китае, Малайзии, Сингапуре, в Норвегии и многих других малоразвитых странах в политическом смысле.

На место Платоновской «идеи» приходит Аристотелевская «Хорошо жить надо сейчас, а не в далёком будущем».

«Да, это связано с огромными затратами, напряжением великих талантливых руководителей, могущих в короткие сроки построить могучее государство, которым столетиями будет гордиться народ», – не раз говорил Аристотель Александру Македонскому, у которого он был учителем.

«Истина всегда дороже», не раз говорил Аристотель и в знаменитой фразе «Платон мне друг, но истина дороже», дал понять своим ученикам, что им надо держаться правды, а дешёвые лживые лозунги, транспаранты, знамёна и прочая атрибутика так любимая ленинцами-марксистами обещающим народу далёкое счастье, как «как пучок зелёной травы перед идущим ослом», рано или поздно приводят к краху их создателей.

Платоновскую «идею» с превеликим удовольствием подхватили коммунисты-ленинцы и вдалбливали её, вдалбливали, вдалбливали народу страны пока население совсем не обнищало, а магазины стали пустыми. Тогда, кучка руководящих проходимцев и обнаглевшие христианские идеологи, принялись обещать райскую загробную жизнь всем живущим и верующим, но не срослось. Как в строках французского поэта Бернаже: «Честь безумцу, который навеет Человечеству сон золотой.»

Закончил свой пафосный монолог шеф-повар, перед маленькой аудиторией в подсобке, состоящую из десяти солдат чистящих картошку.

– Но не срослось, не срослось, – бормотал себе под нос Хлеборез, помешивая целой рукой скользкие картофелины в баке с водой.

«Дорогу осилит бесцельно идущий, и сияющее счастьем наполнится звёздная пустота и вытеснит вселенскую печаль никчемного бытия». – Любил повторять себе Лёва.

Косоглазому Кроке, Платоновская идея всегда импонировала, рассказывай сладкие сказки народу о прекрасном будущем и все тебя любят и уважают, платят немалые деньги, отдыхаешь часто на курортах, от переутомления и умственного напряжения, от забот «о счастье народном в далёком будущем». Но время пролетает так быстро и надо, что-то объяснять электорату почему они по-прежнему бедные не смотря на упорный труд… могут и побить, или даже убить. Дикий русский народ, дикий.

Важный шеф-повар, (с позывным «Барин», за его величавую дородность и неустанную нравоучительность к своим подчинённым) не уставал удивляться каждый раз глядя на временно подаренного ему волонтёра, которого он сходу прозвал про себя «Холоп» несмотря на то, что окружающие окрестили приблудившегося гражданского Хлеборезом, видимо за то, что тот беспрерывно что-то грыз кривыми зубами.

Холоп был средненького телосложения, как говориться «не большой и не маленький». Его круглое волосатое, слегка скособоченное лицо выражало заискивающую преданность, а выпуклые мутные глаза были так широко расставлены, что казалось они росли по бокам черепной коробки. Большой рот с толстыми вытянутыми в ширину губами стремился разрезать лицо на две самостоятельные части. Маленькие ушки также были задвинуты за скулы и низко опущены. Создавалось впечатление, что кто-то стянул ему кожу на затылке и так оставил. При этом зрачки его чёрных глаз обладали прелестной особенностью, (видимо из-за большого расстояния между ними), когда правый зрачок поворачивался вправо то левый следовал за ним с секундным опозданием, и торопясь за правым, проскакивал предполагаемый фокус и останавливался лишь упёршись в край зеницы. От этого никогда нельзя было понять куда он смотрит, на собеседника или ему за спину.

Не смотря на все эти отталкивающие на первый взгляд внешние уродства физиономии, шеф-повару волонтёр-недотёпа Лёва сразу чем-то понравился. Возможно тем, что у Хлебореза был протез вместо кисти левой руки, (у Барина тоже не хватало двух пальцев на правой руке, потерянных на передовой в сражении), и они как бы были чем-то схожи, как родственники. Отчасти за его щенячью внешнюю преданность, выражающуюся в поминутном заглядывании в глаза, как бы чего-то ожидая от своего господина. Сутулая напряжённая фигура Холопа показывала сиюминутную исполнительность приказаний шеф-повара, раскачивалась от усердия, но при этом Лёва никогда не торопился к выполнению этих приказаний. Покатые плечи и короткая шея подчёркивали его видимую холопскую кроткость. Худые ноги Холопа были слегка подобострастно согнуты и заканчивались весьма длинными ступнями, как у кенгуру. Он подпружинивал на ступнях стоя на месте, как коляска на рессорах и как бы всегда был готов отпрыгнуть в сторону, в случае непредвиденного нанесения удара пинком от хозяина.

– Ты почему всё время дёргаешься, как будто хочешь убежать. «Боишься меня что-ли?», – как-то спросил его Барин.

– От вашего благородия всегда приходиться ожидать неожиданных резких выпадов так сказать, вот я и не позволяю себе расслабляться, мой господин. – Намекая шеф-повару на его частую грубость в отношении с подчинёнными и подзатыльники, которые Барин раздавал нерадивым.

Барину становилось стыдно за свою прямолинейность выражения мысли подчинённым через физическое воздействие, отчасти. Он опускал светлую кудрявую голову, пристально разглядывал носки свих блестящих ботинок, чтобы успокоиться и всё же не пнуть ногой хитрого Холопа.

Не смотря на свои непропорционально длинные неуклюжие ступни передвигался Холоп бесшумно, крадучись, как бы стараясь быть незамеченным и скрыть своё присутствие в хозяйской усадьбе, переделанной под солдатскую столовую, дабы своим видом не осквернить «аристократические залы».

Говорил Холоп многосложно, быстро, путано и длинно, коверкая слова шепелявя и причмокивая, будто во рту у него была каша или очень толстый язык, стараясь за короткое время выговорить как можно больше слов. В своих ответах Барину Холоп всегда старался показать противоположные взгляды на вещи или на события, оставляя господину возможность самому выбирать правильный вариант.

В длинных импровизированных монологах Холоп всегда сочинял и приукрашивал своё усердие перед Барином, и хвалил ожидаемую благосклонность и щедрость хозяина, прекрасно сознавая что тот ему нисколько не верит.

«Это ничего, что господин мне не верит», – рассуждал лукавый раб. – «В любом случае моя хвала приятна ему, и чем чаще я буду восхвалять своего Барина, тем больше он будет зависеть от моих хвалебных речей, ласкающих его слух, пусть и не справедливо, но всё равно приятно».

Чтобы сгладить свою внешнею непривлекательность Холоп одевался всегда броско, аляповато и театрально-комично. Коричневый вельветовый френч-смокинг, жёлтая шёлковая рубашка в сочетании с красным галстуком-бабочкой, и огромные лакированные башмаки, далеко торчащие из-под клетчатых рейтуз. Всё это Лёва нашёл и взял в гардеробах чей-то богатой усадьбы, отчасти намеренно стараясь быть смешным, чтобы понравиться Барину и окружающим его военным.

– Ты почему всегда так необычно одеваешься Хлеборез? – Как-то спросил его Барин.

– Чтобы Вам мой господин легко было меня найти в анфиладах комнат при большом скоплении гостей с передовой, – отвечал лукавый слуга раболепно потупившись.

– Нет, ты этим хочешь выделиться от остальных простых людей и хоть как-то приблизится к господам, – и рассказал Лёве очередную нравоучительную историю.

«Ещё писатель Тургенев писал в своих заметках путешественника, что сразу узнаёт некоторых своих соотечественников в ресторанах Парижа по тому, как они пьют чай из чашки, не вынимая ложечки с оттопыренным мизинцем, хотя ложечка ему мешает и тычется в глаз. Этой ложечкой в чашке или стакане, разбогатевший на откупах русский купец, хочет показать окружающим, что он тоже из благородного сословия, раз у него есть эта вещица, совсем не нужная роскошь для простых людей. Зажиточные обыватели пили чай из тарелочки наливая его из чашки, (чтобы быстрее тот остыл) и прикусывали кусочком сахара и крендельком, предварительно размачивая их чаем в тарелочке. Таким чаепитием зажиточные обыватели отделяли себя от простолюдинов и крестьян, которые чай вообще не пили, считая его бесполезным продуктом. Чаепитие им заменяла кружка кваса или водка с луком и хлебом. Чайных ложечек у рабочих и крестьян вообще не было, по ненадобности. Для разбогатевших откупщиков-евреев ложечка в чашке торчала, во время чаепития, как демонстрация иностранцам и всем окружающим некого символа богатства и барской принадлежности, как бы это глупо не выглядело со стороны. Хотя баре пили чай из маленьких чашек размешав содержимое ложечкой и положив её на тарелочку, чтобы сполна насладиться ароматом напитка, мизинец же отставляли те, у кого длань была большая, и в маленькую дужку у чашечки два пальца не пролазили, например гусары».

Но у Хлебореза главная цель в его броской аляповатой одежде была несколько другая, показать соотечественникам, ежедневно сражающихся на линии соприкосновения, своё превосходство над ними всегда одетыми в серо-зелёные комбинезоны и грубые ботинки, а то и в простые кроссовки. В отличии от них Хлеборез не работал и не заботился о завтрашнем дне, полностью доверяя эту рутину своему Барину. Раб предпочитал больше задумываться о своей несвободе и мечтал в тени летней веранды когда-нибудь занять господский особняк. При этом он понимал, что и так уже является господином себе, в выборе степени подчинения Барину: выполнять указание немедленно, отложить на завтра, или вообще наплевать на него и сделать вид что забыл. Такая холопская жизнь вполне устраивала Хлебореза и менять в ней что-нибудь он не спешил, а то как бы чего не вышло.

Барин же, в отличие от беспечного Холопа, всегда чувствовал себя рабом своих обязанностей перед людьми окружающими его. Он как «Господин» прекрасно знал, что если не прикажет подчинённым ему холопам сеять рожь и пшеницу, то они всё лето будут лежать в тени деревьев, а зимой начнут дохнуть с голоду обвиняя барина в голодоморе.

– Ты вот иногда упоминаешь и цитируешь старинного писателя Салтыкова-Щедрина, – вразумлял в другой раз Хлебореза Барин.

«Он якобы писал о ленивых и глупых господах и о умных и ловких крестьянах. Нет, писатель и по совместителю вице-губернатор в российской империи, Салтыков-Щедрин был в корне неправ описывая глупых господ и умных холопов. Он утрирует и сильно приукрашивает крестьянский ум в сказке «Как один мужик двух генералов прокормил». Там были два генерала-господина, а один мужик обслуживал их. На самом деле барин один, а ему подчиняется сотни мужиков, и каждый из них что-то умеет делать своё, только ему присущее. А писатель, весьма далёкий от хозяйственных дел считает, что каждый крестьянин может всё и способен себя прокормить. Нет, глупость всё это писательская, холопы ленивы и беспомощны без барина, и если вдруг барин пропадёт или умрёт, а на его место никто из господ не придёт, то и крестьяне вскоре вымрут от голодной смерти, без должного руководства. А когда некоторые холопы пытаются играть в господ и руководят «рабами» то агония продлевается на несколько лет, и вовлекает в себя соседние «деревни и города». Понятно?».

– Да, хозяин, – раболепно сгибаясь соглашался лукавый Холоп, при этом не веря увещеваниям Барина.

«Лапшу мне на уши лепит гад». – Думал про себя Лёва.

«Зубы заговаривает, чтобы мы не мечтали о революции, о свержении господ. Хотят всегда сами жить по-барски, а нас свободолюбивых изгоев учить как надо правильно работать, неустанно повышая производительность труда и снижая трудозатраты».

– Высшая интерпретация марксизма-ленинизма, это пресловутая картина «квадрат Малевича». – Проповедовал шеф-повар за вечерним чаем в среде своих подчинённых.

«Ничего нет, кроме чёрного холста, а холопы восхищаются, восхищаются тому, как можно делать деньги из ничего. Главное убедить, что это и есть настоящее искусство. А холоп, сбежавший с поля, чему угодно будет поддакивать, чтобы показать свою просвещённость среди таких же как он. Некоторые марксисты пошли ещё дальше и уже учёные степени сами себе присуждают в области экономики или чёрных дыр в космосе что, в сущности, одно и то же, пойди проверь. Холоп, как истинный марксист, всегда мечтал о свободе от барского рабства и о блаженном ничегонеделании, а все блага общества должны поступать к нему регулярно по распределению, как при светлом коммунизме». – Подытожил своё выступление Барин.

Да, Хлеборез почти достиг высшего блаженства прислуживая Барину, но тот почти никогда не платил ему денег и на многочисленные просьбы о жаловании всегда отвечал односложно:

– А за что тебе платить? Ты ведь ничего у меня не делаешь, только кривляешься да сюсюкаешь передо мной. Нет, деньги я тебе платить не буду. Деньги должны получать те кто на полях сражений вкалывают защищая Родину, а ты бездельник.

– Как же так, деньги мне тоже нужны, хотя бы для развлечений, нельзя нарушать людского равноправия.

– Давай сделаем так, марксист ты наш бутафорский. Я тебе буду выдавать какие-нибудь бумажные фишки с росписью (как ставили палочки в тетрадке за трудодни когда-то в колхозе), в качестве поощрительных бонусов за чрезмерную услужливость и преданность, а накопишь 10 фишек я обменяю их тебе на деньги чтобы ты всласть погулял на них в городе. Вроде криптовалюты.

– А это что такое?

– Видишь ли Холоп…, – нейтрально обратился к нему шеф-повар.

– Я не Холоп, я Лёва, – обижено поправил его тот.

– Ах, какая разница. Видишь-ли Хлеборез, криптовалюту уже придумали когда-то папуасы лет 200 назад, – решил просветить его Барин.

«В Тихом океане на маленьком острове Яп, рядом с Новой Гвинеей, живут аборигены, которые используют в качестве денег каменные диски разных размеров с отверстием в центре. У некоторых старейшин племени есть монеты, достигающие в диаметре трёх метров и их невозможно сдвинуть с места, они стоят возле жилища как предмет роскоши и богатства хозяина дома. Раньше на острове был натуральный обмен излишками продуктов между жителями, но меняя свиней на рис, курей на нож, и так далее, стали возникать неудобства в хранении купленных товаров. Свиней надо было где-то держать, кормить, они могли сдохнуть, их могли украсть завистливые соседи, и тогда удачливый продавец мог остаться нищем. И кому-то из старейшин пришло в голову заменить одну свинью на каменный диск с отверстием который у него был во дворе как амулет. Найденный камень с отверстием у многих древних народностей считался волшебным и приносящим удачу дому, если его хранить, прикрепив на входе в жилище или рядом. А изготовленный камень-фишка с дыркой посредине должен быть большим и неудобным к перемещению, чтобы не украли, да и зачем его красть если его невозможно было обменять на что-либо незаметно на острове. Эти абсурдные каменные деньги, придуманные папуасами на острове, оказались настолько удачными для богатых в деревне, что ими до сих пор пользуются при покупке невесты, обмена на влияния в общине, на оплату за нанесённые оскорбления таким же богатым соседям, и так далее. Нынешняя криптовалюта весьма сильно похожа на каменные деньги острова Яп, она так же привязана к месту по их производству, её так же невозможно отнять у богатого владельца и купить на них что-то существенное, кроме как «дерьмо на дерьмо»». – Подытожил свой длинный монолог Барин.

Дивизионный прапорщик, приведший как-то солдат на камбуз для чистки картошки, случайно послушал философские шепелявые бормотания Хлебореза и спросил удивлённо у шеф-повара:

– А это что у тебя за комик, Барин? Картошку не чистит, а несёт всякую чушь безостановочно.

– Это у меня Хлеборез! Волонтёр, отставший от своих. Идейный марксист однорукий. – Самодовольно похвастался Барин, как собственной диковиной штучкой.

– Ты сначала говорить научись, марксист, – уже к Хлеборезу обратился прапорщик. – А ну-ка быстро скажи, «Карл у Маркса украл кораллы, а Маркс у Карла украл кларнет».

Но Хлеборез растеряно молчал, потупившись, не зная, как реагировать на неучтивый выпад военного.

– Ну ладно не говори, – хохотнул грубый прапорщик. – «А то получится как у ещё одного идейного оратора древности еврея Цицерона. Тот долго учился говорить, не шепелявя с камушками во рту, а когда научился то так разошёлся в своих критических речах к руководству древнего Рима и с призывами к плебеям «Всё отобрать у богатых и отдать бедным», что рассерженные патриции вырвали ему язык и отрубили голову, которую воткнули на пику городских ворот, в назидание другим революционным политологам».

«Грубиян и хам. Вам бы только разрушать Аврелиевы ступени». – Зло подумал про себя Хлеборез, ничего не ответив, а только презрительно пошевелил в своём ботинке большим пальцем на правой ноге, хмуро продолжая мыть чищеную картошку помешивая её в баке правой рукой.

«Насмехайся-насмехайся солдафон, торжествующий материализм всё равно вернётся, рано или поздно и, если пресловутые экоактивисты измажут ложкой дёгтя, да что там ложкой, бочкой дёгтя, или даже закрасят чёрной краской великую картину Малевича «Чёрный квадрат», она от этого нисколько не пострадает, а наоборот, приобретёт свежесть, засияет от мазков кисти хулигана и как птица Феникс возродиться из небытия за счёт этих хулиганских действий. Нескончаемый ручеёк редких любопытных посетителей музея современного искусства, будет вновь приходить и фальшиво любоваться смелыми мазками ещё не высохшей краски по полотну, а особо впечатлительные увидят там «серую кошку в тёмной комнате», под определённым ракурсом. Вот это настоящая нетленная коммунистическая живопись, она будет жить в веках как чёрный проём в ночном окне, как чёрная дыра в просторах космоса». – Зашёлся в своих мечтах Хлеборез.

Но Барин подавлял все идейные мечтания Хлебореза своими нравоучительными речами о правильном устройстве современного демократического общества.

– У дворянина в деревне был большой дом-усадьба, который прежде всего символизировавший власть, (похожий на нашу харчевню), – продолжал рассуждать в другой раз шеф-повар.

Он вальяжно прохаживался по дворику особняка перед Хлеборезом вяло подметающим веником упавшую листву с деревьев и вещал как лицейский учитель Аристотель.