В ночь ударило по-серьёзному, сковав пролившиеся за предыдущие дни проталины. Но лишь на утре наконец вновь забеленило. Февральская вьюга наступала степенно, лениво и как-то совсем не спеша, будто давая понять: ох, надолго иду – кто не спрятался, сам виноват! Что вам обманщица-луна? Только я, истинный фантаст и художник, способный удивить! Кто там жаждет диковинных дворцов и сказочных чудовищ? Вам повезло, радуйтесь, дождались… Вьюга идёт, выдумщица-рукодельница, задорная сказочница! У-у-у… Лишь чуть-чуть подождать…

…Мело почти неделю. Пурга качалась верхушками сосен, крутилась снежными завихрениями, ошпаривая колючей бодротой. Снега навалило – за всю зиму, на то и февраль. Не только Рысья Падь, но и всё в округе потонуло в мягком, густом одеяле. А всё мело и мело…

Поневоле вспомнишь лето-то, вздыхала ещё не дряхлая бабка Настя, колдуя над чем-то у русской печи. Ни к детям съездить, ни им сюда, в деревню. Всё одна да одна… Прав был покойничек Сидор, ворчавший, бывало, что, пока живы, по гостям ходить надобно, а то и вовсе съездить куда подальше от Осиновки – хотя бы в столицу.

– А чё, Насть, правда, – приставал он к жене. – Я вот сколь живу, дальше района не е́зживал…

– А тебе куды ездить-то? – ворчала она. – Дома работы невпроворот, а он вдруг шастать надумал…

– Во-во, нам бы с тобою сейчас мир посмотреть, – смеялся муж. – Нигде ведь не бывали, ничё не ви́дывали…

А как он, Сидор-то, любил мечтать! Что ни разговор – одна мечта заразительней другой…

– Восетта соседа Сёмку видел, – рассказывал как-то ей муж. – Так вот он…

– Какова? Глухарёнка, што ль?

– Ну да – его. Так вот Сёмка, Глухарёнок-то, он в армии-то когда служил, изъездил, грит, весь Туркестан. Представляшь, Насть, весь Туркестан?!

– Глико… А где этот самый Туркестан-от?

– По-нынешнему, надо думать, Туркмения… аль Турция. Шут их разберёт! Сёмка знат, а я вот с лёгкими моими не был в армии-то, так это… могу и ошибиться.

– Чё заборонил-то опять? – бывало, оборвёт мужа баба. – О чём рассказывашь-то, безголовый?

– А, так это… Он, Глухарёнок-то, восетта и грит: там, на юге-то, арбузы стоят несколько копеек всего, а размером… ну… скажу – не поверишь!

– Говори!

– Не поверишь, Насть – с пестерь грибной! А иногда и… с таз! Представляшь – с таз! И всего за несколько копеек…

– Врёт он, Глухарёнок твой. Сколь знаю Сёмку, всегда врал…

– Думашь? – сомневался в правдивости соседа Сидор. – Пошто ему врать-то, какой навар?

– Тому лишь бы побрехать… – ворчала баба. – Помнишь, рассказывал-то про этова… ну, с полотенцем-то на башке? Как он…

– Про басмача-то? Помню, он мне сам сказывал: видел, мол, там живого басмача. Поди, не врал про него?

– Брешет…

– Эт пошто?

– Не живут оне так долго… Всех поубивали уж…

– Так тот же старый был, лет сто… иль чё? Вон, Глухарёнок-то грит…

– Надоел! Я щас шумовкой тя промеж толов!..

– Да ладно ты, Настёна… – обычно миролюбиво заканчивал спор Сидор. – Представляшь, Насть, пусть арбуз стоит пять копеек; десять арбузов – пятьдесят, а двадцать – рупь… Сто штук – всего на пятёрку! Да этими арбузами можно было бы не только самим питаться – витамины всякие! Но и скотину кормить, а, Насть?

Вспоминая уже два года как умершего мужа, бабка Настя беззвучно плачет. Слёз нет, только пустые вздохи-всхлипывания… Всё путешествовать хотел, не видел, говорил, ничего, кроме Осиновки-то. Не понимала дура-баба его. А мужик-то какой хороший был – добрый, покладистый, опять же – непьющий; разве что с тем же Глухарёнком на праздник, бывало, раздавят пол-литра красненького, а больше – ни-ни. Глухарёнка не стало… с полгода уж будет в Масленку.

По молодости-то этот Глухарёнок всё на Настёну глаза косил, а когда из армии возвернулся, с Туркестану-то, думала – всё, за него и выйдет. Ан нет, подвернулась ему где-то на гулянке сысолятинская Тонька – и всё, влип мужик по уши. Одно слово – Глухарёнок. А на Петровки сразу две деревенские свадьбы и сыграли – Сёмки с Тонькой и их с Сидором…

С Сидором-то всю жизнь как два голубя прожили. Ведь на руках, почитай, её носил. Не ценила, всё взбрыкивала… А он ей: «Настёна, а, Настёна…» Всё мечтал развести здесь, в Осиновке-то, арбузы размером с пестерь… От, глупая башка, арбузы у нас же не растут! А он одно: а у нас с тобой, Настёна, вырастут! И телушку будем ими потчевать, почти бесплатно. И нам сладко, и ей – хорошо…

Плачет, плачет одинокая старуха; и слёз уж нет, все давно выплакала – так, по каплям и вытекло. И всё равно плачет. Не с кем поговорить бедолаге, не на кого прикрикнуть, некому пожаловаться. Был жив Сидор – была Настёна; а теперь… а теперь – просто старуха… Вздрагивают старческие согнутые плечи… И некому избавить от безысходности…

Э, да я совсем расклеилась, вздрогнула вдруг старуха и, схватив ведро с мешонкой для коровы, побрела в хлев. Там уж заждалась, поди, проголодавшаяся Милка – тёлка-трёхлеток. Милку во двор привёл ещё Сидор, совсем крохотную, купил у кума в Бочкарях; пугливая была, потом пообвыклась, стала ласковой. Настю-то могла и куснуть, а вот Сидора – никогда. Теперь как на Милку взглянет – сразу Сидор в глазах. Умру, говорил, Милку подольше не режь, она тебе будет обо мне напоминать. Так и получилось. Первое-то время, как в хлев – так в слёзы. Выплакала уж все…

Ещё на подходе к овину старухе показалось странным, что дверь распахнута, хотя, хорошо помнит, накануне запирала. Да и не могла не запереть – как это, оставить овин открытым, наметёт ведь? Заволновалась, заохала, а к груди будто кто приставил раскалённую грелку. Вошла, мешонку на землю, сама – к хлеву:

– Мила, Мила…

Откуда-то подуло, будто сильный сквозняк. Так и есть – сквозит, дверушка в огород тоже распахнута. Кто открывал-то? Только она и могла; точно знает, уходила – всё прикрыла. Может, шастает кто? Да кому в буран шастать-то? В такую погодину, как говорят, хороший хозяин собаку на улицу не выгонит. Да, собаку… А если волк?

Оглушённая такой догадкой старуха осенила себя троекратным знамением, а потом, зашептав слова спасительного псалма, осторожно выглянула в огород… Теперь уже грудь давила не грелка, а тяжёлый утюг: несмотря на завихрения вьюги, сугроб у овина был изрыт множеством звериных следов, виднелись кровавые сгустки. Следы вели выше – на крышу. А там… зияла огромная дыра!

Держась рукою за сердце и не прекращая читать молитву, Настя попятилась, быстро прикрыла за собой дверушку и, продолжая пятиться, подошла к двери хлева. А потом… упала. Случайно, споткнувшись о ведро с мешонкой. От ведёрного грохота в хлеве поднялась какая-то возня, но быстро всё стихло. Старуха осторожно поднялась и, крадучись, приблизилась к хлеву, где была её Мила. Тихо открыла. Вновь пахнуло сквозняком и чем-то ещё – то ли псиной, то ли… свежатиной. Первое, что бросилось в глаза – огромный пролом в крыше, откуда ошмётками свисала солома и заготовленные с осени клеверные пучки. Кинулась к кормушке и ахнула: за перегородкой в кровавой луже лежала мёртвая телушка. Вся нутрянка выедена, а мякоть изгрызана местами до мослов. Волки…

Был бы жив Сидор, Настя наверняка упала бы в обморок. Но, привыкшая жить в одиночестве, старуха уже научилась полагаться лишь на себя. Дрожащими пальцами распахнула фуфайку и, сунув руку куда-то под кофту, достала спасительную упаковку с таблетками; одну быстро бросила в рот. Постояла немного, закинула вслед за первой вторую. Минут через пять раскалённый утюг снялся, дышать стало свободнее, легче и шире…

Немного посидела, поохала; понятно дело – всплакнула, без слёз. Главное, не обезножить, а всё остальное-то поправимо. Пойти, что ли, к соседке, поспрашивать? Она, Тонька-то, ушлая; у ней, сказывала, волки-то ноне дважды шалили – и ничего, сама живёхонька. Тут главное – не обезножить…

* * *

В середине февраля – как прорвало. Отовсюду в Рысью Падь пошли ходоки: от волков спасу нет. Были из Крутого Лога, Грибного, Осиновки, Поддубок… В Осиновке какую-то старушку едва удар не хватил; сама не подставилась – и то хорошо.

Мужики возмущаются, нужно что-то делать, иначе не сегодня-завтра серые на людей кидаться начнут! И начнут, досадливо кряхтел Егор, если их не остановить. Леса-то кругом рубят безбожно, зверья всё меньше, нарушены столетиями обжитые ареалы. Лось да кабан жмутся то к одному лесу, то к другому, не зная, где спастись; а тут ещё браконьеры… Эти волков не бьют, волка ещё надо уметь добыть; да и с серого мяса не возьмёшь; шкура же – товар сезонный…

Егор не любил охоту ради охоты. Когда же возникала «чрезвычайка» – другое дело. До этого в его угодьях такое случилось однажды – в апреле прошлого года. «Чрезвычайка» – это, как правило, волки. Когда их много, всегда жди беды; если очень много – очень большой беды. Нынешней зимой волков, что называется, зашкалило: привалили из удмуртских кущ, вслед за кабанами, покинувшими обширные вырубки. Плюс местные выводки – подросшие и окрепшие. Нынче зимой в Сосновую Балку без ружья совсем не ходи – зарежут, несколько волчьих стай орудуют. Как бандиты какие – мгновенно, неожиданно, жестоко. У деревенских почти повывелись собаки; разосланы предупредительные письма, теперь по одному без ружья ни ногой. В общем, без отстрела в этот раз не обойтись.

Начать, пожалуй, следует с Осиновки. Там, да ещё в Грибном, где серые ходят почти в открытую. Поначалу-то собаки брехали, отпугивали, а теперь уже некому – всех зарезали. Бандиты… Двух тёлок уже у местных сгубили. А корова – не собака, она, хошь не хошь, движимое имущество. Тут, брат, уже и до Кодекса недалече… Решено: завтра же съездить в Осиновку…

Волчье логово разместилось неподалёку от деревни, всего километрах в пяти – в ложке, за пологим распадком. Это если по прямой; кружной дугою, через Грибное, все восемь будет, да по сугробам, в мороз. А если вновь завьюжит?

– Их там, почитай, не меньше десятка, – рассказывал егерю местный волчатник Вася Коробейников. – За распадком-то по осени ещё семья проживала, нашенские, из логова, так мы их с Толяном-Рябчиком ещё по осени… это… определили.

– Почему я не в курсе? – нахмурился Егор.

– Так мы… как ево… ну…

– Вася, ты больше не шали, – строго покачал головой егерь. – Пусть даже волки… Ещё раз узнаю – не позавидую тогда тебе…

– Ну так вот, – как ни в чём не бывало продолжал волчатник, – эти-то волки пришлые. Тут одного пристрелили – здоровый такой волчара, матёрый… Явно пришлый, вотяцкий. Повозились, однако, тогда с ним, хотя все лазы, казалось, вызнали…

– Хорошая привада потребуется, Вася, слышишь?

– А чё искать-то? – удивился Вася. – У старухи Настьи-Навалихи, у которой тёлку волки задрали, вот корову-то и возьмём.

– Как это… возьмём? – теперь уже удивился Егор. – Так она тебе и отдаст?

– Отдаст. Уж больно убивалась по корове-то… Мясо, сказала, есть ни за что не будет. Не пропадать же добру, а?

– Договорились…

– Тут недалеко есть удобный взлобок, там и снега всегда мало, и наблюдать удобно; вот на пригорке-то и организуем приваду… Как?

– Добро, – согласился егерь. – Приваду придётся проверять ежедневно… Да, ещё пополнить, наверное, придётся. Как думаешь?

– Найдём. На ферму в Гришкино мужики съездят, порося-падаль всегда сыщется. Но и телушки хватит, куда больше-то?

– Да, тут вот какое дело, – замялся Егор. – Мэр городской грозился приехать на охоту. Жаль сохатого-то ему для баловства подставлять – жирновато будет. А вот волков пущай постреляет. Им ведь, городским-то, острые ощущения подавай, вот тот самый случай… Для ощущений.

– Сделаем, Михалыч, – подобрался Коробейников. – Не впервой, поди…

На том и расстались…

* * *

Мэр и его «свита» прибыли в Рысью Падь в четверг, во второй половине дня. Событие для глубинки, бесспорно, неординарное – не каждый день сюда заезжает столь высокий гость. За свою короткую жизнь Егор повидал много разных начальников; приходилось наблюдать и трясущихся от страха командиров и подлинных героев. Последних искренне уважал, а вот перед должностями-званиями никогда не пресмыкался. Уважение, считал он, ещё заслужить нужно. Правильно говорят, не должность красит человека, а человек – должность…

Бывает так, что человек обыкновенный, ни большой, ни маленький, серый с виду и почти никчемный; но при случае такое выдаст – и не подумаешь. Сколько таких стали героями! Благодаря именно им, «маленьким» людишкам, все войны выиграны. Кичиться же должностью способен лишь тот, кто без кресла – ноль без палочки, закавыка без смыка. Потому-то о человеке можно судить не по его должности и положению, а по внутреннему содержанию. Истина, ставшая для Егора жизненной аксиомой.

Теперь понятно, почему приезд в урочище высоких гостей егеря ничуть не смутил. Тем более что этот Валерий Юлианович пока оставлял хорошее впечатление. Был вежлив, прост в общении, интересующийся. Мэр никого не шпынял, сразу дав понять, что приехал отдохнуть и, что самое важное, осмотреться. Как шепнул Егору районный охотовед Дмитрич, если мэру Рысья Падь понравится, будет хлопотать перед областными чиновниками, чтоб выделили денег на обустройство здесь заказника.

– А это, Михалыч, совсем другой уровень и ба-а-альшие деньги, – говорил, горя глазами, Дмитрич. – Отстроим хорошую гостиницу, пристройки всякие, то да сё… Цивилизация!

– Всё это, конечно, хорошо, – усомнился егерь, – но совсем повыведется зверь-то…

– Тут с какой стороны подойти, – не согласился с ним охотовед. – Если с умом – только прибудет. Ну что, порадуем мэра хорошим сохатым, а?

– Не-а, как и говорил, будем волка брать, – покачал головой Егор. – Стрельнуть в сохатого любой сможет, а вот загнать серого не каждому по силам. Так ему и передай, Дмитрич. Сыграй на его самолюбии.

– А ты пойди и сам скажи, если такой смелый. Валерий Юлианович приехал за мясом, а мы ему каких-то волков… Некрасиво получается, даже не знаю…

– А я знаю. Вот пойду и скажу…

Вариант сыграть на самолюбии удался. Егор от гостя ничего не скрывал, выложив всё, как есть – и про волков, объявившим местным настоящую войну; и про то, что «волков бояться – в лес не ходить». А с загнанным лосем, мол, и ребёнок справится.

– Когда все узнают, что на отстрел волков выехал сам мэр города, представляете, какой это возымеет положительный резонанс? – схитрил Егор.

– Сомневаюсь, – замялся мэр. – Волк – та же собака, только покрупнее да похищнее…

– Не соглашусь. А как один на один против того, кто «похищнее»?

– Не понял, объясни мне, парень, – заинтересовался чиновник.

– Дело в том, что охота на хищника всегда опасна, – стал объяснять Егор. – Это не в травоядного стрелять. Должно быть чёткое понимание: любая ошибка может стоить жизни. Ошибёшься ты, хищник – никогда! Вот и весь расклад. Волк – зверь грозный, хитрый, нахрапистый, а потому как противник очень серьёзный. Нет, этот хищник далеко не собака; ему достаточно пару раз удачно клацнуть челюстями, и охота закончится – для охотника, разумеется. Впечатляет?

– Вполне, – мотнул головой мэр. – Я готов рискнуть, Егор Михалыч…

– Есть множество способов охоты на серого зверя – скрадом, на засидке и даже с поросёнком. Но мы будем охотиться старым, традиционным методом – организуем так называемую облаву по белой тропе.

– Это как?

– Обложим местность с волками флажками на шнурах. Вы с прочими охотниками будете в засаде, на вас и погонят. А дальше всё будет зависеть от зоркого глаза, реакции и крепости нервов. Да, и знайте, волк очень крепок на рану.

– То есть?

– Это означает, что по нему из ружья раз пройдёшься – и ничего; второй – а ему опять хоть бы хны: будет продолжать бежать, да ещё в запале способен наброситься. Вот такие дела. Как и куда лучше бить, расскажет Дмитрич, мне же нужно готовиться, ещё в деревню ехать. Удачи! Завтра на рассвете отъезжаем в Осиновку, десять кэмэ отсюда…

– Ну, ты меня прямо-таки озадачил, Михалыч, – попытался улыбнуться мэр. – Приехали, называется, за мясом…

– Мясом вас мужики и так угостят, а вот один на один с хищником… Одно скажу: вернётесь с охоты настоящим мужиком. Мужицкое начало – оно ведь у нас всех в генах. А на волков и первобытные люди охотились. Ну что, сразимся?

– Сразимся! Спасибо, егерь, разбудил во мне первобытного мужика…

– Ну и лады… До завтра.

* * *

Выехали ещё затемно; хотя летом в это время уже вовсю бы играло солнце. Десятку на снегоходах одолеть – пара пустяков. С начальством, конечно, проще, откуда-то сразу появились снегоходы. Егору хотя бы один такой – столько проблем сразу бы решилось! Им – для жиру, а здесь снегоходик-то ох как пригодился бы…

Гостей Егор разместил в доме Авдеича; ничего, там просторно, хорошо. Сам заночевал в новом доме; правда, в одной половине, в другой – стройка полным ходом. Вечером сводил всех в новую баню, попарились; потом напоил душистым квасом. Обошлось без баловства и водки. Увижу под хмельком, сказал своим мэр, тут же отправлю назад, в город, причём – навсегда. Неплохо…

Вообще, этот мэр Егору начинал нравиться. Правильный мужик, хоть и избалован достатком и властью. Если так, то пусть Наташа будет с ним счастлива…

И всё же егерь волновался. Вместе с мэром, не считая Дмитрича, пожаловало ещё шестеро. Охрана – не охрана, но некое сопровождение; кто-то из городской администрации, один – директор магазина, ещё какой-то – по почтовому ведомству. И ладно бы только такие. Из всей этой массы острый Егоркин взгляд вдруг отсканировал одну физиономию, которую ну никак не ожидал здесь увидеть. Узрел – и призадумался.

– Кто это, Дмитрич? – негромко, отведя того в сторону, спросил он охотоведа, показывая на парня в чёрной вязаной шапочке, хлопотавшего в углу с карабином.

– Так это… Вадя с силикатного, по хозяйству в администрации…

– Давно рядом с мэром? – продолжал расспрашивать Егор.

– Кто? Вадя-то?..

– Ну Вадя, Вадя… – начал терять терпение егерь. – Давно трётся рядом с Валерием Юлиановичем, спрашиваю?

– Так это… Как нового мэра выбрали, он и устроился. Может, чуть позже…

– А до этого где работал?

– Кто, Вадя-то? – тараторил, как испорченный телефон, Дмитрич.

– Глухой, что ли, Дмитрич? – рассердился Егор. – Этот Вадя… Ты лично давно его знаешь? Откуда он? Может, сидел, кто друзья-приятели, чем ещё занимается?

– Вадька-то? А я почём знаю? Вроде ненашенский; говорю же – с силикатного. А чё он те дался-то?

– Да так, спутал с одним…