– Конечно, но это будут совсем другие люди. Нырнем в прошлое поближе, например, в год, когда познакомились твои мама и папа. Мы попадём в то место, где должны были встретиться в первый раз твои родители и каким-то образом помешаем им встретиться – что произойдет тогда? Если они не встретятся и потом не поженятся, то на свет не появишься… ты. Нет, конечно, вероятность их встречи в другой раз всё равно остаётся, но ход событий уже нарушен и может пойти совсем по другому пути. Возможно даже и то, что ты всё-таки родишься, но… необязательно это будешь именно ты.

– Как это? Они же мои папа и мама.

– Но их прошлое изменено и, соответственно, может измениться и будущее. Вдруг окажется, что у них родится не мальчик Тима, а девочка Таня. Ты хочешь быть Таней?

– Нет, не хочу! Мне и так хорошо.

– Вот поэтому и нельзя ничего нарушать в прошлом. Такая ситуация, когда ненароком кто-то изменяет мир, называется «эффектом бабочки».

– Почему именно бабочки?

– Есть такой рассказ, когда человек, отправившись на экскурсию в далёкое прошлое на миллионы лет назад, случайно раздавил там обычного мотылька, то есть бабочку. Когда он вернулся обратно, мир из-за этого стал совсем другим.

– Из-за простой бабочки?

– Ну да. В природе нет ничего лишнего. Наступив на неё, турист убил её раньше времени, когда ей предстояло умереть или быть съеденной какой-нибудь птицей. Естественный ход событий был нарушен и из-за этого волна нарушений пошла дальше и дальше, а в итоге мир будущего изменился до неузнаваемости.

Тимка сорвал листик сирени, повертел его в руках, свернул в трубочку.

– Это если путешествовать в прошлое, а я спросил наоборот – если из прошлого в будущее приходят, то мир изменяется?

– Наверное, всё-таки, да, изменяется. Только, как и что – мы с тобой не узнаем.

– Почему?

– Потому, что наше время, в котором мы живём, оно не прошлое и не будущее, оно – настоящее. Мы не можем узнать, как пришелец из прошлого в наше настоящее может изменить наше будущее. Его ещё нет, нашего будущего. Оно будет завтра, через час или через год – всё равно. Мы не можем знать, что будет, потому что этого ещё не было, ничего не случилось. А когда придёт будущее, хоть через час, хоть через год или сто лет – оно автоматически становится настоящим. А всё, что происходит в настоящем – уже становится историей. Наверное, я запутанно всё объясняю, да?

– Нет, мне понятно. Значит, если мы встретим Юргена и поговорим с ним, или даже что-то сделаем, это не разрушит наш мир?

– Нет, ведь всё это на момент действия является настоящим, а не прошлым.

– Это хорошо, – как-то задумчиво кивнул Тима и замолчал.

– Вот такой экскурс у нас с тобой получился в высокие материи вместо весёлой истории, – чуть виноватым голосом сказал я. – Ты хотел что-то другое послушать, а получилась целая лекция.

– Ничего, это было интересно.

– Ну, тогда хорошо. По крайней мере, эти знания для тебя лишними не будут. А сейчас уже прохладно становится, пойдем домой. Наверное, ночью дождь будет.

– Пойдёмте… хотя, нет… давайте пройдём немного по улице.

– Зачем?

– Просто так.

Мы прошли через проходной подъезд и вышли на улицу. Перед тем, как ступить на тротуар, он остановился, медленно оглядел всю улицу, а потом, неожиданно для меня, сунул свою ладошку мне, крепко сжал её, потянул вперёд. Я удивился, но ладошку его не выпустил. Так мы и шли по немноголюдной вечерней улице, держась за руки. Молча и никуда не спеша. Лицо мальчика было серьёзным, он осматривал улицу так, как будто видел её впервые. Так мы дошли до перекрёстка, постояли, и он потянул меня в обратную сторону. У подъезда остановились, и он снова окинул взглядом всю улицу.

– Тим, что ты сейчас представлял или видел, пока мы гуляли? – негромко спросил я.

Он вскинул на меня глаза, удивился, словно видел впервые, потом улыбнулся:

– Да так, ничего особенного, разве только деревья были поменьше.

– В каком смысле? – не понял я.

– Ну, в те времена, когда тут ещё жили немцы. Дома такие же, улица тоже, а вот деревья были другие – не такие старые.

– А люди?

– Люди как люди, самые обычные.

Что-то такое я и предполагал, задавая свой вопрос. После нашего разговора во дворе воображение мальчишки разыгралось, вот он и решил представить (а, может, проверить?) свою улицу несколькими десятками лет назад. Похоже, это ему удалось, иначе он не сказал бы про деревья, которые, в самом деле, в те времена ещё не были такими большими.

Перед сном я решил немного поработать и сел за ноутбук, включив настольную лампу. Тим уже спал, разметавшись во сне и сбросив простыню на пол. С полчаса я набивал текст, стараясь не упустить ни одну казавшуюся мне значимой мысль из сегодняшнего вечернего разговора и дневных размышлений – пригодятся когда-нибудь. Пока ещё не знал, но чувствовал, что всё это может вылиться в хорошую историю. Я почти закончил записывать, как за окном сверкнуло и оглушительно грохнуло. Впечатление такое, что гром ударил над самой головой. От неожиданности я непроизвольно вздрогнул. В окно тут же ударили тугие струи дождя. Несколько дождевых капель через открытую форточку мгновенно появившийся ветер докинул до меня. Поднявшись, я поспешно прикрыл форточку. У окна задержался, пытаясь разглядеть, что делается на улице.

– Отойдите от окна! – раздался позади испуганный голос. – Пожалуйста…

Тимка сидел, вжавшись в угол дивана. Он явно был напуган. Сжался в комок, втянул голову в плечи, руки прижаты к груди…

– Тим, ты боишься? – спросил я, не сдвинувшись с места.

– Да отойдите же от окна! – снова вскрикнул мальчик.

Иногда дети боятся грома и молний, такое бывает. Я сам в детстве побаивался близкой грозы. Побаивался, правда, до школы, но я – это я, а он – это он. У каждого в детстве свои страхи.

Новый удар грома за окном заставил мальчишку вздрогнуть всем телом. Я быстро подошёл к нему и сел рядом. Он прильнул ко мне, прижался. Дрожь сотрясала его тело.

– Это просто летняя гроза, – я обнял его, пытаясь успокоить. – Она быстро пройдёт.

Он тоже обхватил меня руками, вздрагивая при каждом очередном ударе грома.

– Не надо бояться, Тим. Если бы мы были где-нибудь в открытом поле или на воде в лодке – тогда у нас была бы причина опасаться грозы, но мы с тобой под надёжной крышей в хорошем крепком доме. К тому же, все дома снабжены громоотводами. Нам ничего не угрожает.

Так я пытался успокоить мальчишку, повторяя на разные лады одно и то же, а он продолжал дрожать при каждом следующем разряде. Тогда я подумал, что, возможно, отвлеку его другими словами. Разряды грома постепенно стали отдаляться, и это играло мне на руку.

– Слушай, Тим. Это только кажется, что гром гремит очень близко, но на самом деле он далеко отсюда.

– Правда? – впервые ответил он.

– Да. Хочешь, я научу тебя определять, как далеко от нас находится центр грозы? Это совсем не сложно.

– Правда? – повторил Тим.

– Честное слово. Только это надо делать с открытыми глазами. Открывай, не бойся.

Он перестал обнимать меня, но всё же обеими руками вцепился в мою руку.

– Смотри на окно. Когда блеснет очередная молния, начинай считать секунды. Когда до нас долетит звук грома, то мы сможем вычислить, как далеко от нас проходит центр грозы. Понял меня?

– Да…

Ждать очередного разряда пришлось не долго. За окном в очередной раз сверкнуло.

– Двадцать один, двадцать два, двадцать три… – спокойным голосом я начал отсчёт.

Гром долетел до нас на седьмой секунде.

– Семь секунд, – бодрым голосом констатировал я, – умножаем грубо на триста и получается две тысячи сто. Это значит, что этот гром и эта молния от нас с тобой на расстоянии два километра и сто метров. Видишь, как это далеко? Так что нам совсем нечего бояться.

– Почему два километра?

– По законам физики. Скорость света и скорость звука разные. Вот за счет разницы в них мы можем вычислить расстояние.

– Но почему? Гром – это одно, а молния – другое.

– Нет, Тима, это одно и то же. Гром – это последствие разряда молнии. Гром появляется одновременно с молнией. Только молнию мы видим сразу, потому что скорость света триста тысяч километров в секунду, а звук до нас долетает позже, он отстает от света – его скорость всего триста метров в секунду. Дальше простая арифметика. Всё просто и не так страшно, когда знаешь, как и что происходит.

Он уже не дрожал. При очередной молнии сам стал отсчитывать секунды. Получилось девять секунд. Подсчитав, сказал:

– Две тысячи семьсот. Ещё дальше.

– Ну да, гроза отдаляется. Вон и дождь уже не такой сильный, как сначала.

Он уже успокоился и отпустил мою руку. Поерзав, потянул подол сбившийся ночной рубашки пониже. Страх уступил место стеснительности. Набравшись смелости, он вместе со мной подошёл к окну, и мы постояли, смотря на пустую ночную улицу, которую продолжал поливать уже спокойный дождь. Молнии продолжали ещё разрывать ночное небо, но всё реже и дальше. Взглянув на часы, я удивился – прошло всего пятнадцать минут с начала грозы. Впрочем, я же сам говорил Тиму, что летние грозы короткие.

– В следующий раз ты вот так считай, как далеко от тебя идет гроза, и страха не будет. Страха всегда меньше, когда ты занят каким-то делом. Любое занятие отвлекает от страха и человек о нём забывает. Это относится не только к грозе. Ну, больше не боишься?

– Уже нет.

– А, вообще, почему ты грозы боишься?

– Ну… я молнии боюсь. Говорят, что бывают такие шаровые молнии, которые в грозу в окно залетают. А если кто-то стоит у окна, то он их к себе притягивает. Ты… вы стояли у окна и могли притянуть… я испугался…

– Только этого? А мне показалось, что ты и грома испугался.

– Да… немножко… уж очень сильно грохотало…

Он поднял на меня глаза и улыбнулся, как мне показалось в блике далёкой молнии – робко, уже стесняясь за свой недавний страх. Я ободряюще положил руку на его плечо и, наклонившись к самому уху, прошептал:

– Знаешь, а я тебе даже завидую.

– Почему? – так же тихо спросил он.

– Ты можешь вот так спокойно испугаться, когда тебе страшно, и тебя не волнует, что об этом подумает кто-то другой. Тебе можно засмеяться не только когда все смеются, а просто когда хочется, или заплакать, когда больно или обидно. А мне, взрослому, многое из этого недоступно. Надо держать марку солидного человека: сохранять серьёзное лицо, когда хочется смеяться; улыбаться, когда хочется плакать от обиды; наоборот – смеяться, когда не смешно, а все почему-то смеются. Да и вообще – ты спокойно можешь залезть на забор или на дерево и тебе никто ничего не скажет, а попробую это сделать я – представь, что вокруг начнётся! В лучшем случае полиция оштрафует, а в худшем сочтут меня сумасшедшим. Ты можешь спокойно зимой поваляться в сугробе, и все только будут улыбаться, а если я попробую сделать это? Скажут, что я или пьян, или опять сумасшедший. Нет, Тим, я тебе завидую – тебе можно много всего, чего уже нельзя мне. Ты – счастливый человек! Знаешь, если бы была возможность, я бы с удовольствием с тобой поменялся. А гроза… все грозы проходят и забываются.

Тимка тихо рассмеялся:

– Вы бы хотели снова стать маленьким?

– Не совсем уж маленьким, а вот таким, как ты или на год-другой старше.

– Смешно. Опять надо будет ходить в школу и подчиняться взрослым. И спать рано ложиться.

– Ну, братец, школа или рано спать – это не самые неприятные вещи на свете. Ты, вот, наверное, хочешь быстрее вырасти?

– Да.

– А вот вырастешь, и в один прекрасный день снова захочешь стать мальчишкой. Честное слово – так и будет. Когда-нибудь ты вспомнишь наш разговор и поймешь, что я прав. Давай-ка спать, а то завтра до обеда проспим.

Как когда-то своих детей, я взял Тима на руки, отнёс на диван и уложил, укрыл простыней.

– Спи. Надеюсь, сказку тебе на ночь рассказывать не надо.

– Надо. Расскажи… те… Вы обещали.

– Поздно уже. Завтра расскажу.

– Вчера тоже так говорили. Ну, хоть немножко.

Делать нечего – обещал, значит надо выполнять. Но что ему рассказать? Явно не сказку про колобка. Подумав, я начал рассказ о туристическом походе ребят и что с ними случилось. Проще говоря – короткую версию повести «Ворон Тёмного урочища». Ну не пришло ничего другого в голову. Дошёл до вечерней рыбалки на озере и заметил, что Тим уже спит. Ну и слава богу. Пусть спит. Страхи, даже детские, высасывают силы из человека, а ему сегодня досталось. «Ничего, – подумал я, – вот выспишься, и все страхи забудутся. В детстве всё просто».

Устраиваясь на своём диване, уже почти засыпая, подумал, что всё-таки было бы здорово однажды утром проснуться опять двенадцатилетним пацаном. Эх, сколько можно было бы тогда сделать без оглядки на пресловутый «жизненный опыт»! Жаль, что это только мечты. С этой мыслью я и заснул.