Без слов он дописал заявление и положил на стол Морозову.

Тот внимательно прочитал, попросил что-то добавить, потом удовлетворённо положил бумагу в стол и развел руками.

– Договорились, Магомед-хаджи! И передай сыну, чтобы наших парней не задирал, а то если закончится все однажды поноживщиной, то ему будет светить не детская колония, а минимум тюрьма. Ему же уже есть 16 лет?

– Есть, есть! Но и вы нас и их поймите! На нашей земле война, нас выгнали из своих домов!

– Ладно, иди. Уважаемый! – махнул рукой Морозов.

Когда за Магомедом – хаджи закрылась дверь, все заулыбались, а Морозов убрал в сейф написанную Магомедом бумагу.

– Вот так и не заметишь, как станешь героем какого-нибудь репортажа в центральной газете или за рубежом. А потом по ней будет расследование Генеральной прокуратуры, Страсбургского суда и прочих причастных и непричастных инстанций. А ты говоришь, что сделали со станицей? Что сделали со страной? Ты думаешь, ситуация в других станицах лучше? В станице Глуховской состоялся сход казаков, потребовавший выселения всех кавказцев, в станице Хмельницкой после того, как горячие кавказские головы порезали на танцах, ныне называемых дискотекой, пару станичных парней на смерть, станишники пожгли дома всех чеченцев. Ты думаешь, поймали убийц? Вон их морды до сих пор в крае в розыске, можешь увидеть на «доске почета» сбежавших преступников перед отделением. А сейчас они наверняка воюют за независимость Ичкерии против наших мальчишек и против России. Подрастет Руслан Зурабов и будь уверен, что тоже уедет воевать.

– И неужели нельзя ничего поделать? – спросил, набычившись, Кузьма.

– Во-первых, надо победить тех, кто взял в руки оружие, а во-вторых, разобраться с врагами внутренними или они разберутся с нами. И завтра границы России могут стать при такой политике границами Московской области.

– Тут такое дело, Кузьма! – вступил в разговор Павел, – ты понимаешь, что мы сами себя убиваем? Ты думаешь, как они прописываются в станицах? Кто продает им дома и российские паспорта? Вот я и говорю – сами же своими руками! А так, в одних станицах получше, в других, где руководство похилее, да посогласистей, там похуже. А эти активно завозят из Афгана наркотики. Нашу молодежь подсаживают на дурь и физически убивают наш народ. Я спрашиваю себя, а массовое переселение в станицы чеченцев – это замысел или случайность? И почему так равномерно селятся и почему в каждой станице есть свой Магомед-хаджи? И куда смотрят там в Краснодаре? Но ты думаешь, такая ситуация только в Краснодарском крае? На Ставрополье хуже на порядок. На Дону то же самое, как у нас. И эти пособники передают боевикам всю информацию о передвижении наших войск, провоцируют инциденты с казаками в станицах. А у нас связывают руки, не дают решить вопрос, по существу. Давайте, братья, лучше по 100 грамм! – и он заулыбался, достав из кармана своих брюк плоскую фляжку.

– Кузьма! Мое командование обязало меня оказывать тебе полную поддержку и твоему делу. У тебя есть ко мне вопросы?

– У меня к вам обоим не вопрос, а просьба! – ответил Кузьма, – о том, кто мы, откуда и зачем – никто не должен знать! Вам, видимо, еще поступит секретная директива, согласованная с Краснодаром легенда проста. Слушайте и запоминайте! Наш отряд условно называемый «Тамань», сформирован в рамках военных сборов военнослужащих запаса. Наша задача – в течении трех месяцев организовать строительные работы на территории Ставропольского края в районе станиц Курской, Нагутской и Суворовской. То есть – это просто сборы. Так всем и говорить!

Кузьма внимательно посмотрел на сидевших перед ним офицеров.

Они согласились с ним и обещали полное содействие.

Договорившись с Пашей назавтра, домой Кузьма шел полный раздумий. Внезапно в одном из переулков рядом с домом его остановил за рукав чеченец.

– Мы знаем, что ты командир казачьего отряда «Тамань» и прежде, чем ты попадешь в Чечню, ты вспомни, что у тебя дома старые отец и мать!

Кузьма со всей злобой схватил за горло чеченца и поднял в воздух.

– Слушай внимательно меня и запоминай все, что я скажу! Если с моими отцом и матерью хоть что-то случится, если кто-то из ваших скажет в их сторону плохое слово, я вас всех здесь в станице положу и ни на кого не посмотрю, ни на какие законы! – Кузьма гадостливо отшвырнул в сторону чеченца, вытер руки о штаны, и пошел домой.

– Вы все русские такие! – кричал ему в след, видимо, сильно ушибленный чеченец.

Дома его ждали мать и отец. Отец натопил баньку, и они с Кузьмой с удовольствием попарились.

Сидя на полке, Кузьма рассказал отцу события сегодняшнего дня. Тот морщился от горячего пара и внимательно слушал Кузьму. Когда тот закончил, отец заговорил:

– Силы уже не те! А то я бы и сам постоял за мать, и никто нас не обидел бы. Но ведь они бьют внезапно из-за угла, когда не видишь кто. А закон у нас такой. Есть у нас в Москве писатель такой – Семен Троставкин – председатель комиссии по помилованию при Президенте России. Вот он и подписывает у Президента всякие приказы по помилованию всяких бандитов и убийц, у которых даже пробу ставить негде. А как-то спросил его один корреспондент, а что бы вы сделали, если бы вашу любимую внучку изнасиловал и убил негодяй? И что ты думаешь тот ответил? Говорит, что все равно попросил бы помиловать, а потом убил бы собственным руками. Красиво, конечно, но лукавит. Спит и видит, как скопить капитал и сорваться за границу, а страна хоть в тартарары провались!

Кузьма слышал много плохого об этом писателе, который вместо написания книг встал на защиту уголовного мира, прощая и милуя самых залитых кровью простых людей негодяев.

– Ну, а секты, Кузьма – посмотри, сколько разных расплодилось? Тут наши станичные придурки несколько дурней оделись в синие и розовые балахоны, постриглись наголо, оставив на затылке маленькую косичку, взяли в руки бубны и барабаны и ходят по станице и поют Хааре Кришна. Мол, воевать нельзя, должен быть мир между всеми. А эти, которые в клубе собираются и верят в сине-фиолетовых владык? Из Москвы приехала дама и собирает их в клубе. Сидят головами качают, как гипнозные. Не, Кузьма, порядка нет в станице! Стержень потерян у русской нации и казаков. Поэтому я и думаю, если ты будешь благое дело делать там, то значит, здесь нам станет легче!

Мать накрыла торжественный ужин, на который пригласила соседей Буняченко вместе с их дочерью Аленой. Девушка была симпатичная, светлая, с косой, как носили когда-то, она сидела за столом, потупив взгляд. Кузьме понравилась сразу, но, вспомнив о том, что ему предстоит, он помрачнел.

Спустя час к дому подъехали синие «Жигули». Мать выглянула в окошко и ахнула:

– Наташка никак приехала с семейством! Во счастье-то нам! Вот молодцы – не забыла! Хучь брата повидает!

И побежала встречать, вытирая руки о передник. За ней вышли на крыльцо Кузьма и отец.

К родителям приехали с гостинцами повидать брата и сестра Кузьмы – Наталья с мужем. И теперь она с Аленой и ее матерью Варварой Ивановной хлопотали, помогая матери накрывать на стол. Отец Алены Гнат носил разносолы, привезенные Натальей с кухни.

Положено так на Кубани, что если едешь в гости к родным, то везешь с собой всякие разносолы. Это считается нормой вежливости.

– Пойдем-ка, сынку, покурим! – позвал Кузьму на крыльцо отец.

– Так я ж, батя, не курю! Ты знаешь!

– Знаю, потому и зову! – жестким голосом сказал отец.

Он долго разминал свою беломорину, прикуривал от спички, вежливо поднесенной Кузьмой.

«Постарел отец, сдал, волосы седые все уже, морщины по лицу идут» – подумал вдруг Кузьма.

– Как тебе Алена? – спросил отец, выпустив дым в сторону и строго глядя на Кузьму.

– Вы, батя, с мамой совсем ополоумели с этой женитьбой!

– Тебе сколько лет? – психанул, еще раз затягиваясь, отец, – за сорок! Вот-то оно как! У Магомеда первая невестка каждый год рожает по чеченцу и у других тоже. А ты? Не спрашивай, почему чеченов в станице больше, чем казаков! Род свой надо продолжать казачий, а Алена девка справная и Буняченки наши соседи еще со времен Екатерины, если не ранее в Запорожье. Когда Охоцкий полк здесь ставил первую крепость, наши батьки были в первых рядах и со всех Черноморских станиц сюда за Кубань переселяли охотных, то есть согласных казаков с семьями. Так что, сынок, не кобенься! Вернешься в станицу, выполнив свой долг, сыграем свадьбу!

– А ежели не вернусь, батя? Ты подумал об этом?

– И думать не хочу! Обязан вернуться! Даже не перечь мене! Если ты считаешь меня своим отцом, а мать матерью, то вернешься и сделаешь то, что я тебе гутарю! А не сделаешь, не сын ты мне! Алену спасать надо! Засидится в девках и пропала. А потом появились покупатели в станицах, наших девок сманивают на работу в Турцию. Говорят, гувернантками или нянями – а сами в публичный дом, Наташами – так у них называется! Это только подумать надо – наших казачьих девок своими руками продаем турку в неволю. Кому? Кто? – отец в отчаянии махнул рукой.

– Это как же, батя?

– А так, сынок! Тут приезжие чеченцы Мирзоевы такой бизнес организовали год назад, а с ними несколько наших гаденышей из станицы. С нашей станицы и Камчатской девок пять уговорили на работы в Турцию. Одна из пяти вернулась. Рассказала, что привезли их туда, в эту туретчину, паспорта отобрали – и в бордель, кто не хотел – тех избивали. Мирзоевы тогда сбежали от гнева наших казаков, почуяли, что разнесут их хату по брёвнышку, а своих парней, которые с Мирзоевыми связались, мы по казачьи наказали. Надысь высекли на майдане и потом отдали властям суд творить по их законам. А семьи постановили выселить из станицы. Ты думаешь, их осудили?

– Не наказали?

– Не хочется срамных слов тебе гутарить, сынок, про это! Вот фиг тебе с маслом их кто осудил! – отец, аккуратно погасив папиросу в банке, стоявшей на перилах, показал Кузьме комбинацию из трех пальцев, – условный срок дали, а девки те, что в туретчине оказались по воле этих нелюдей, не вернулись до сих пор. Гутарят, шо сгинули! Не стали проституцией заниматься. Их эти же и порешили. Знаешь, какое горе дома у них? Так шо думай, казак, шо и как робить! А ты, казак, сын казачий и внук казачий и обязан об том думкать!

Кузьма подумал недолго, махнул рукой.

– Ладно, батя, воля ваша! – он улыбнулся, – коли вернусь с войны, женюсь на Алене, коль она не против этого! Но еще вернуться надоть! Я ж готовлюсь не сметану лопать банками в глухом амбаре.

– Вернешься, сынку, коли я тебе такой наказ гутарю! Мне тож мой батя гутарил, шо должен вернуться. Я вернулся, хоть от смерти не бегал, но и ее не искал! Проявлял казачью смекалку, как сделать так, чтобы победить и остаться живым. И ты проявляй смекалку! Плохо скажу тебе, Кузьма, что мы православные и у нас одного мужа только и можно. А Натаху Вислогузенко за кого выдать? Тоже одна девка страдает хорошая. Так бы всех их за наших хлопцев хороших отдать?

– Я тебе что, батя, элитный кобель? Ты не расстраивайся, батя – вернемся с победой! Привезу добрых женихов элитных казаков, таких, шо вся станица позавидует! – заулыбался Кузьма, представляя себя в роли свата всех станишных девок.

Они вернулись в хату, и отец молча кивнул жене – мол, все нормально.

Выпив, отец и Гнат, запели казачьи песни, а женщины с Натальей ушли в другую комнату разговаривать о своих делах. Кузьма и Алена вышли на крыльцо.

Из комнаты неслось:

– Шо то за хозяин, шо то за хома? Гость иде до дому, а коня нема!

– Прогуляемся по станице! – предложил Кузьма.

– Да страшно больно, Кузя! Чеченцы вечером выходят и дерутся с нашими парнями. Могут тебя порезать. Они с ножами все ходят.

– Со мной не бойся никого и ничего! Я смогу защитить тебя! – сказал, краснея, Кузьма и вдруг почувствовал, как Алена, взяв его за руку и прижавшись к его плечу, заплакала. Слезы протекали сквозь рубашку Кузьмы и разволновали его.

– Ты что, Аленка? Что случилось?

– Что-что? – закрывая лицо руками, не хотела отвечать Аленка.

– Расскажи, что тебя волнует?

Тоненькое, как тростинка, тело девушки разволновало его, и он почувствовал чувство сострадания к этой в общем-то беззащитной девушке, соседке, которую раньше и не замечал и даже не помнил.

– Руслан Зурабов проходу не дает! А они чеченцы, как нашими девушками побалуются, попортят, а потом сами на своих женихаются! У них с детства еще оговорено, кто на ком должен женится.

– Тю! Вот горе великое – на своих. Ну и пусть женихаются! Ты что, замуж за него собралась? Не плачь. Не дам я тебя в обиду ни Руслану, никакому другому Магомеду и со мной можешь ничего не бояться! – вытирал слезки из глаз Алены Кузьма.

Алена заулыбалась. Кузьма схватил с вешалки свою военную куртку и, подхватив ее под руку, вытащил за ворота.

Они пошли, обнявшись, к берегу реки, протекавшей через станицу. Шли не спеша по середине улицы мимо закрытых ставнями окон домов, высоких ворот и глухих заборов казачьих хозяйств. Кузьма накинул на ее хрупкие плечи свою курку и почувствовал себя, как никогда хорошо.

А потом полночи сидели на берегу реки на бревнышке и разговаривали.

Алена читала наизусть стихи Пушкина, Лермонтова, Есенина, Блока. Кузьма слушал ее и думал про себя: «Вот живет рядом человек, а ты даже и не знаешь».

Аленка раскрылась ему полностью. Потянулась к его душе, и он ответил.

Всю ночь они гуляли вдоль реки, целовались и обнимались, только под утро он проводил ее до дома.

Когда Кузьма вернулся, отец курил на крыльце.

– Ты девку до свадьбы не попортил? – строго спросил отец, затягиваясь, – а то вы, моряки такие – поматросил и забросил! Тебе на войну, а ей куды с животом?

– Батя, ты чего? – возмутился Кузьма, – меня, офицера, за негодяя держишь? Может, я повод давал?

– Да так он спросил, Кузя, с дури природной! Звиняй отца родного! – раздался через окно взволнованный голос матери, хлопочущей на кухне.

«Тут у них особо не спрячешься. Все выведают! Недаром батя разведчик, а мать – жена разведчика!» – подумал Кузьма.

После завтрака к дому Кузьмы подъехала машина Пашки Зленко. Пашка планировал забрать в отряде на день сына и торопился по каким-то делам. Вчера с Кузьмой они уговорились у Морозова об этом. Мать, как всегда, навязала узелков с домашними деликатесами.

– Это тебе курка вареная. Здесь картоха своя. Рассыпчатая. Вот тебе пирожки, как ты любишь. Здесь медок дед Стас для тебя приготовил. А здеся твоим казакам принесли суседи, у которых дети у тебя в отряде. Там записки есть для кого.

– Мамо, ты шо? Я ж столько не довезу! И потом – я их всех планирую отпустить по домам.

– Вот отпустишь и хорошо еще дадут! А это отвези нашим станишникам!

Погода стояла не очень хорошая. Откуда-то с севера натянуло туч и моросил мелкий и противный дождь. На улице было хмуро и еще темно.

Кузьма обнялся у крыльца с отцом и матерью и, даже нагнувшись, поцеловал в нос пса Джохара, который радостно вилял хвостом, как вентилятором и выписывал такие кренделя.

Когда отъехали немного Кузьма посмотрел на часы.

– Семь часов поздно или рано? Чеченцы во сколько встают? Давай ка, Паша, к дому Зурабовых!

Пашка аж ахнул и почесал свои усы.

– Ты что же, Кузьма, мстить хочешь? Не трогай дерьмо – вонять не будет!

– Поворачивай! – приказал Кузьма шоферу.

И солдатик, повинуясь приказу Кузьмы, сам повернул на параллельную улицу. Пашка сидел молча и только качал головой и гнул губы.

Остановились у доброго, хорошо покрашенного и ухоженного дома с красивыми зелеными железными воротами.

– Вот дом Зурабовых, ранее был Черношапок, но они уехали куда-то. Чистая крепость стала, штурмовать сложно, Нужен танк. Ты смотри, все в цвета свои мусульманские покрасили! – оценил строение Пашка.

Кузьма вышел из машины и постучал в ворота. Долго не открывали, смотрели в окно – лишь во дворе лаяли две злые собаки. Затем раздался скрип замка и показался Магомед-хаджи в своей неизменной кожаной шапке типа тюбетейки.

– Что вам надо, господин офицер? – спросил он, увидев на этот раз Кузьму в форме с погонами и поклонился.

– Позови сына!

– Арестовывать пришел? – ахнул Магомед-хаджи, – за что? За то, что слово глупое сказал или детским ножиком попугал? Ненавидите вы русские ингушей.

– Меня ножом не испугаешь! – хмуро ответил Кузьма, – разговор у меня к нему! Пару слов хочу гутарить для него. Позови!

– Не позову! Спит он еще – под утро только пришел!

– Ну, так сам тогда передай ему на словах! – Кузьма посмотрел на часы, – ты знаешь, кто такой я, недаром твой человек мне от тебя привет вчера передал! – Кузьма хищно улыбнулся. Его улыбка не предвещала ничего хорошего, – передай Руслану, чтобы не бегал больше к Алене Буняченко! Это моя невеста! Пусть обходит ее дом и ее родичей за пол улицы. Ну, а тронет – пусть пеняет на себя! То же самое касается тебя! Если что с родителями случится – не прощу! Не посмотрю, что ты муфтий или в святой стране побывал. У меня законы свои. Я, когда в гневе, и ворота выламываю железные и кости ломаю, так что уже никогда не срастаются. Лучше забудь о нашей встрече, помни о моих словах и сына своего удержи от глупости! Если, конечно, у тебя голова на плечах есть! А лучше уезжайте из станицы от греха подальше!

Растерянный Магомед-хаджи понял, что Кузьма говорит от чистой души и, посмотрев на его сжатые кулаки, понял, что Кузьма свои угрозы выполнит.

Кузьма повернулся и пошел к машине.

Магомед-ходжи закрыл калитку и задвинул изнутри замок и понял, что ноги его дрожат, и он бессильно опустился на скамьи у входа в дом.

Стоявший сзади Кузьмы Паша, видимо, чтобы удержать его от необдуманных поступков, слышал весь разговор.

– Ты что, действительно, женишься?

– Коли вернусь живым с войны! – хмуро улыбнулся Кузьма.