Часть 2. Второй курс. Неподдающиеся

Глава 1. Бумеранг

 
Жизнь – бумеранг. К тому и ведётся:
Что отдаёте, то и вернётся.
 

(Автор Вера)

На втором курсе у Алексея Морозова не ладились дела с его командиром отделения старшиной 2 статьи Сашей Чхеидзе. Чхеидзе, пришедшему отрабатывать командирские навыки с третьего курса на второй, сразу не понравился светловолосый, высокий, с открытым лицом и голубыми, почти водянистыми глазами, Алексей Морозов, во всем имевший свое мнение и порой слишком вольно трактующий его требования, а иногда, даже страшно сказать, и сами воинские уставы. А его ироническая улыбка доводила Чхеидзе до бешенства.

Терпеть выходки Морозова Чхеидзе не хотел. Требовалось проучить зарвавшегося курсанта. И вот в субботу, перед самым увольнением в город, когда все курсанты построились в кубрике на проверку формы одежды, стоя дежурным по роте, Чхеидзе объявил Алексею неделю без берега за плохо вымытую во время утренней приборки стену политического отдела.

Алексею стало от неожиданности плохо, его бросило сначала в жар, потом в холод. Зачем было доводить дело до неувольнения? Не проще ли было во время утреннего осмотра сразу объявить неделю без берега или наряд на службу, чтобы он даже не готовился в это злосчастное увольнение, не строил планов?

На него смотрело ненавистное лицо командира отделения, которого он видел-то и знал всего неделю. Карие глаза его, казалось, насмехались над Алексеем. Старшина 2 статьи Саша Чхеидзе, дежурный по роте, перед всем строем, улыбаясь, разорвал увольнительную записку Алексея и бросил ее в урну.

Алексей, сняв бескозырку с головы, и еле двигая ногами, вышел из строя и направился в свой кубрик, к своему рундуку.

– Морозов, стоять! Я вам не разрешал выходить из строя! – раздался окрик командира отделения.

Алексей повернулся, надел бескозырку на голову и принял стойку «смирно». На него смотрел с сочувствием весь строй курсантов.

– Вот так, товарищ курсант! Скажу идите – повернетесь и идете, а не скажу – стоите и ждете мою команду! – немного кривя губы, сказал командир отделения, – смотрите мне в глаза, а не на пол! Правильно я говорю, товарищ главный старшина? – обратился Чхеидзе к заместителю командира взвода Мише Шорохову. Тот опустил на пол глаза и что-то неразборчиво сказал, видимо, не поддерживая резвость командира отделения, но не желая противоречить ему.

Почувствовав вроде некоторую поддержку замковзвода, в простонародии «замка» с четвертого курса, Чхеидзе скомандовал:

– Теперь, Морозов идите, переодевайтесь в робу и шагом марш мыть стены, но не в политотделе, а в кубрике! Я проконтролирую, как это вы делаете!

Шорохов с интересом посмотрел на Чхеидзе и ничего не сказал, а только как-то странно повел головой.

Алексей поднял глаза и почувствовал, как предательски катиться из левого глаза слеза. Еще этого не хватает – разреветься перед строем курсантов. Нет, он не против заслуженного наказания, но здесь явная придирка, явное желание показать, кто в отделении начальник. На него смотрели несколько десятков глаз курсантов, одни с сочувствием, другие с некоторым нетерпением: «Что ты тут задерживаешь всех нас? Мы же так торопимся».

Действительно, большинство курсантов очень спешили. Кто на электричку на станцию Новый Петергоф, кто к своим девушкам, с которыми было назначено свидание. Не до Алексея было им и его проблем. Хотя он ощущал, что многие ему сочувствуют.

Алексей тоже очень спешил на свидание. Сегодня, как назло, его ждала в Петергофе Настя с «первого меда», с которой он познакомился в Ленинграде в прошлое увольнение. Они договорились встретиться в нижнем парке у «шахматной горки» в восемнадцать тридцать, и Алексей планировал побродить с ней по аллейкам парка, затем пригласить ее посидеть в так называемой курсантами кафе «сорокодверке» – поесть мороженого, а потом уже вечером часов на восемь сходить в кино в кинотеатр «Аврора» на сеанс нового кинофильма, где в темноте можно было прижаться к столь желанной Насте, погладить, возможно, ее белую ручку и, может даже, поцеловать в щечку. От этих мыслей Алексею стало совсем плохо, и он немного пожалел себя.

Настя специально ради этой встречи должна была приехать из Питера, где жила. И Алексей с огромным трудом пригласил ее в Петергоф, который ему хотелось «подарить» ей. Теперь все его планы летели в тартарары, мало того, ему грозило бесчестие. Пригласить девушку и не прийти на первое свидание – это позор, который он потом ничем не сможет загладит перед Настей.

Он уныло попрощался со счастливыми товарищами, уходившими в увольнение.

– Ты это, Алеха, не расстраивайся! – пожал незаметно Алексею руку его друг и сосед по столу Миша Коростылев.

– Миш, а Миш? – внезапно, осененный догадкой, зашептал, догоняя строй, Алеха, – меня у «шахматной горки» будет ждать девушка, я тебе рассказывал. Сходи, пожалуйста, передай ей, что я не приду. Придумай что-нибудь. Заболел или в наряде. Узнай ее номер телефона, мне во как надо! – Алексей, показал пальцем на горле, как ему нужен ее телефон.

– А как она выглядит? – спросил, начавший уже спускаться по лестнице вниз, заинтригованный Миша.

– Самая красивая из всех, ты ее узнаешь, черненькая такая, симпатичная, волосы длинные! – почти кричал сверху лестницы вниз Алексей.

Николай остановился и помахал приятелю рукой. Остальные курсанты с недоумением смотрели на них, сбегая по лестнице вниз.

Увольнение для курсанта большой праздник. Начищенные, наглаженные, с надраенными до лакировочного блеска ботинками курсанты спешили в увольнение, и любая задержка воспринималась ими с раздражением. Можно опоздать на электричку, можно опоздать на свидание. А здесь … Этот Морозов с его стеной. Черт бы его побрал.

– Так, Морозов, я вас куда послал? – вывел Алексея из сладких раздумий на лестничной площадке раздраженный голос командира отделения Чхеидзе, – вы почему еще здесь и не переоделись? Я сейчас приду и буду разбираться с вами!

Морозов не знал, что только что командира отделения из-за него отчитал замкомвзвода Шорохов.

– Ты что же это, старшина, делаешь? Почему не наказал сразу с утра, а дождался увольнения? Это уже не наказание, а издевательство называется! – Шорохов повел подбородком. – Чтобы больше такого не было! – и он повернулся и пошел в старшинскую, где должен был обеспечивать порядок в роте в эту субботу. А Чхеидзе, разгневанный тем, что ему еще попало за этого Морозова, побежал к лестнице догонять строй.

Алексей повернулся и увидел разгневанное лицо командира отделения, летевшего вслед за строем и придерживающего левой рукой длинный черный палаш, а в правой руке державшего журнал увольняемых. У Морозова аж свело руку, так ему захотелось заехать в ненавистное лицо и если бы не дневальный Володька Петренко с Украины, который левой рукой незаметно перехватил Алексея за руку, то заехал бы в чхеидзину рожу, а там – будь, что будет. Вовка перехватил правую руку Алексея и с силой сжал ее, встав рядом и отдавая честь дежурному по роте.

– Шагом марш отсюда, Морозов! Что вы здесь маячите? Сказано вам идти мыть стены! У вас сегодня помывка стены от первого рундука и заканчивая отбоем! – рассмеялся Чхеидзе и побежал по лестнице, придерживая левой рукой черный лоснящийся палаш.

Снизу раздался его радостный смех и команда:

– Увольняемые 22-ой А роты построиться в колонну в две шеренги!

– Ты шо, хлопчик, сказывся? – спросил его с легким малороссийским акцентов Вовка Петренко, отпустив руку. – Теж командир витдэления, тебя ж под трибунал пошлют, а он ешо радоваться буде. Терпи, козаче, атаманом будешь! Иди мой стинки!

Он, улыбаясь, подтолкнул Леху в сторону кубрика, где тому надлежало драить стены.

Алексей прошел в кубрик, снял синий парадный гюйс и аккуратно положил на свою койку, затем суконную галандку, брюки. Аккуратно все разложил на койке, из рундука достал сложенную кирпичиком синюю робу с его нашитым на кармане номером 225-18, что означало второй факультет, второй курс пятый класс на курсе, восемнадцатый по списку в классе. Так же, не торопясь, аккуратно сложил форму первого срока в рундук, повесил на вешалку. Затем одел робу, снял хромачи и надел рабочие ботинки. Не спеша пошел в шхеру за обрезом, хозяйственным мылом, ветошью и щеткой.

«Мне спешить некуда, – думал он, – до отбоя все успею».

Набрав в умывальнике воды, он не спеша, чтобы не разлить на пол, понес таз, который на флоте называли «обрезом», в свой кубрик. Так уж принято было в училище, что все вещи назывались корабельными названиями: таз – обрезом, пол – палубой, стенки – переборками, табуретка – баночкой и так далее.

Из старшинской доносились звуки футбола и незабываемый голос комментатора Озерова.

«Такой хоккей нам не нужен!» – вспомнил Алексей.

Внезапно из старшинской вышел навстречу Алексею со стаканом чая замкомвзвода Шорохов, увидев Алексея с обрезом полным воды, он остановился и внимательно посмотрел, как будто что-то вспоминая. Алексей тоже остановился, поставил обрез на пол. А черт его знает это начальство, еще впаяет неделю без берега за ни за что, и четко доложил:

– Товарищ главный старшина! Курсант Морозов! Драю переборки в кубрике номер один по приказанию старшины второй статьи Чхеидзе!

Шорохов отхлебнул чаю, пожав плечами, улыбнулся и сказал:

– Драишь, драй! Чего встал – иди, курсант! Занимайся работой!

Морозов поднял свой «обрез» и, чтобы не расплескать, понес в кубрик, где ждала его покрашенная зеленой краской стена.

Стена красилась прошлым летом силами так называемых «декабристов» и «академиков» и выглядела ранней осенью еще вполне прилично. Тем более, что второе отделение – приборщики кубрика – драили ее раз в неделю с мылом и щетками. А уж сегодня была большая приборка и стенка или, как говорили на флоте «переборка», драилась точно с мылом и усердием и выглядела чистой.

«Но приказ есть приказ, – подумал Алексей, – сказали драить, значит надо драить».

Он намочил в обрезе щетку, намылил ее и начал отдраивать, ухмыляясь, идеально чистую «переборку». Он драил ее с такой силой, что казалось, что сдерет вместе с краской.

 
Он драит палубу и крепко верит,
Что где-то ждут его пятьсот Америк!
Ну не пятьсот, так пять по крайней мере.
Материков, открытых, нет в семнадцать лет!
 

– запел он.

В это время главный старшина Шорохов внимательно изучал стены в политотделе и нигде не находил грязи или того, к чему можно было бы придраться. Покачав своей слегка кучерявой головой, он не спеша пошел в ротное помещение.

– Ты чего, еще поешь, Морозов? Весело? – раздался сзади голос Чхеидзе. – Так я тебе настроение испорчу! – раздался сзади голос командира отделения, который вывел Морозова из душевного равновесия, и он чуть не уронил от неожиданности щетку.

Он принял стойку «смирно», повернулся к своему командиру отделения, уволившему курсантов и, весело глядя в глаза, спросил:

– А что, товарищ старшина второй статьи, песни петь уставом во время приборки запрещено?

– Не запрещено! – нахмурился Чхеидзе, – но я думал, что вам веселиться вроде не с чего?

– Работа захватывает от этого рундука и до отбоя. Душа поет! – четко выговаривая слова, сказал Морозов, – разрешите продолжить работу?

– Продолжайте! – махнул рукой Чхеидзе и побежал сдавать дежурство по роте.

Он сегодня планировал уволиться.

Морозов повернулся к «переборке» и с новой силой стал тереть ее. Разводы мыла катились вниз по переборке и стекали на деревянную палубу.

– Палубу потом помойте заодно! – раздался сзади голос Чхеидзе.

 
Если друг оказался вдруг,
И не друг, и не враг, а так!
Если сразу не разберешь,
Плох он или хорош?
 

– донеслись знакомые слова из кинофильма «Вертикаль» в исполнении Алексея до старшины 2 статьи Чхеидзе.

«Издевается надо мной, гад! Ну, я ему покажу! Еще работы подкину, если мало. Пока уважать не начнет, А не начнет – я его вообще с дерьмом смешаю. Он узнает, что такое настоящее служба!» – думал Чхеидзе, проскакивая мимо приоткрытой двери старшинской.

– Чхеидзе, зайди ко мне на секундочку! – внезапно прервал его мысли голос замкомвзвода Шорохова.

Когда Чхеидзе зашел, Шорохов встал с койки, где лежа смотрел телевизор «Электрон» с очень маленьким экраном. Он выключил телевизор и плотно прикрыл дверь.

– Чего у тебя с этим Морозовым?

– Да, ничего вроде, – пожал плечами Чхеидзе, – так, пусть поработает вместо увольнения. Крепче службу любить будет.

Шорохов снова сел на койку и с интересом посмотрел на Чхеидзе.

– Ты что, серьезно думаешь, Саша, что работа ни за что, без причин, сильно укрепляет любовь к службе и уважение к тебе? Ты думаешь, что другие курсанты отделения не заметили, что ты придираешься к Морозову? Это так ты добиваешься уважения курсантов? Потом, у него неделя без берега или наряд на работу или сразу два наказания в одной посуде?

Замкомвзвода были с четвертого курса и Шорохов был на год старше Чхеидзе и уважать их надо было не только за звание, но и за старшинство по неписанным традициям «системы», так курсанты ласково называли свое «училище». Любой курсант старшего курса считался по своему положению старше самого старшинистого из старшин младших курсов и ему надо было уступать дорогу и пропускать в дверях вперед и уж ни в коем случае не качать права. Это были неписанные законы «системы». Чхеидзе их не понимал и не хотел понимать. Он пришел в училище с армии, а там были свои неписанные законы.

– Ну да, еще как будет любить! Не хочет – научим, не может – заставим! – вспомнил слова своего сержанта Саши Антощенко и сказал вслух, – когда мы пришли в армию, в Кантемировскую дивизию, – Чхеидзе посмотрел на Шорохова, но его слова о Кантемировской дивизии не произвели на главного старшину никакого впечатления, – нас молодых тоже заставляли драить чистые полы в казарме, и спичками измерять ее длину, чтобы Родину любили крепче, как говорил младший сержант Антощенко.

Шорохов поморщился немного сказал тихим голосом:

– Саша, извини, здесь не армия и не казарма! Здесь готовят офицеров для флота. И наша задача не убить в них, молодых пацанах, желание служить, а наоборот, сделать так, чтобы они сильнее любили службу, которой они посвятили всю свою жизнь. Так за что ты ему впаял неделю без берега и эти каторжные работы от рундука до отбоя?

Чхеидзе покраснел. У него было достаточно болезненное самолюбие и ему не нравилось, когда кто-то пытается доказать ему, что он не прав. Но к словам Шорохова, наверное, стоило прислушаться. Шорохов был авторитетным командиром, в училище пришел после четырех лет службы на подводных лодках. Один из немногих курсантов имел правительственную награду – медаль адмирала Ушакова. Поэтому несогласие с действиями Чхеидзе было весьма весомо, тем более, что он был непосредственным начальником Чхеидзе. Еле шевеля губами, Саша произнес:

– Плохо на приборке работал. Стенки грязные на его объекте.

– Не стенки, а переборки. Стенки это в казарме в Кантемировской дивизии, – опять поморщился Шорохов, – я, пока ты увольнял роту, не поленился и проверил приборку в политотделе и, прежде всего, чистоту стенок, вернее, переборок. Там чистота такая, что переборки блестят, как у кота любимое место.

Так что будь добр, объясни мне все же вразумительно, за что ты впаял этому Морозову неделю без берега, лишил законного увольнения и плюс поставил на эти непонятные работы – мыть чистые переборки? Причем сделал это в весьма в экзотической форме, перед самым увольнением, когда Морозов уже встал в строй. Можно было сделать это заранее, к примеру, сразу после приборки, показав наглядно за что, если есть нарекания, показав всем своим курсантам прямо на месте, что наказал его за дело. А так некрасиво все это как-то получается.

– Этот Морозов очень заносчивый. Ко всем моим приказаниям относится с какой-то ухмылкой. Вроде, как издевается. Вот я решил показать ему, кто в доме хозяин! – покраснев, начал оправдываться Чхеидзе.