Отзывы на книги автора «Виктор Астафьев»

Пожалуй, больше всего в сборнике мне понравились те рассказы, которые я уже когда-то читала в рамках школьной программы, - «Фотография, на которой меня нет», «Конь с розовой гривой», а также несколько новых для меня, но которые, по сути, являются неким продолжением этих двух; в них автор также пишет о своем детстве, которое прошло в сибирском селе рядом с бабушкой и дедушкой.
Еще заметный душевный отклик вызвал рассказ «Песнопевица»о бакенщике и его дочери. Растрогала меня и маленькая помощница, такая серьезная, даже строгая, и ее отец, который словами пусть и не может выразить, как дорога ему его кровиночка, но показывает это своим бережным отношением.
Остальные рассказы особо не впечатлили, хотя везде, безусловно, видна любовь автора к родному краю, Сибири, батюшке Енисею.
Хочется сказать отдельное спасибо за послесловие к сборнику, которое отдается желанием познакомиться с более поздним творчеством Астафьева.

Вряд ли стоит полностью читать этот восьмисотстраничный том, начинающийся с писем в редакции еще никому не известного автора и посланий давно канувшим в лету адресатам.
Но среди всей этой массы писем попадаются такие, которые, думаю, обязан прочесть каждый.
Война, чем бы она не оправдывалась, это всегда грязь. Это всегда смерть лучших, ибо им совесть не позволяет прятаться за других. Это всегда проигрыш, даже победителей.
Помнится дед, оставшийся без руки под Москвой, крепко выпив в День победы иногда рассказывал про «мясника» - Жукова. Про его бездарное командование, про то, как солдат за людей не считал и клал их сотнями тысяч. Один штурм Берлина чего стоил, когда задумали ослепить противника зенитными прожекторами, а в результате все наши солдаты оказались как на ладони. Только на подступах полегло около 400 тысяч.
Увы, официальная история далеко не всегда совместима с реальностью. И многое из того, что мы знаем об Отечественной войне – не более чем миф.
***
Я специально хочу процитировать несколько больших фрагментов из писем Астафьева, что было понятно, сколько заплатил русский народ за свою победу. (Курсив и полужирный шрифт - мои).
*****
28 декабря 1987 г., Красноярск.
В. Кондратьеву

Дорогой Вячеслав!

Прочитал в «Неделе» твой отлуп «наследникам». Зря ты их и себя утешаешь — все мы его «наследники», и, если бы не были таковыми, у него и у его сторожевых псов основы не было бы. Мы и жертвы, и претворители его. Я тоже только раз, перед нашей первой артподготовкой, видел на снарядах, приготовленных к заряжению, написанное «За Сталина», а «ура» вообще ни разу не слышал, хотя воевал в более благоприятные времена, на фронте, бестолково наступавшем, но это ничего не решает, Вячеслав. Все мы, все наши гены, косточки, кровь, даже говно наше пропитаны были временем и воздухом, сотворенным Сталиным. Мы и сейчас еще во многом его дети, хотя и стыдно даже себе в этом признаться. Слава богу, что уже не боимся, а лишь стыдимся.
….
Но видевший расстрел людей в Игарке, знавший о переселении «кулаков» такое, что и во сне увидеть не дай бог, ведавший о строительстве Норильска и не всё, но достаточно много получивший объяснений о книге «Поднятая целина» в пятнадцать лет от очень «осведомленных» бывших крестьян, с которыми лежал долго в больнице, и там, хихикая от восторга, прочитавший этот штрейкбрехерский роман, особенно вредный и «нужный» в ту пору, сам понимаешь, я, «умудревши», созрел, чтоб не иметь дел с той, которая поименовала себя сама — «умом, совестью и честью эпохи»! Совесть — это, надо полагать, Сталин, ум — это, несомненно, Хрущев, ну а честь — это уж, само собой, красавчик чернобровый Брежнев.
Кстати, его преемник, о котором Миша Дудин так точно написал: «Извозчик выбился в цари и умер с перепугу», не стыдился писать, что в 1944 году учился в высшей партшколе, этак тоже, оказывается, шкуру спасали, и кто-то помогал ее спасать! А мы той порой, мальчишки, съеденные вшами до костей, делали работу один за пятерых, а то и за десятерых. Нам не до Сталина и не до «ура» было — ткнуться, упасть, уснуть. От усталости, недохватов, от куриной слепоты много погибло, выходило из строя бойцов. Не тебе говорить, когда отупеешь и обессилишь до того, что одна-единственная мысль в голове шевелится: «Скорей бы убило. Отмучился бы».
А в это время росли тыловые службы, комиссары имели по три машины: легковушку для выезда на всякого рода руководящие совещания, «виллис» у большинства так и остался новым, у нашего бригадного комиссара даже краска американская, качественная, на нем не сносилась, третья машина — грузовая, «студебеккер». Там стояли только заправленные «простынями» пишущие машинки и всякого рода вдохновляющие тексты и бумаги, и при них секретарши не старше восемнадцати лет, менявшиеся по мере употребления и отправляемые в тыл для «лечения».
….
Вот ты помянул Сашу Матросова, а ведь у меня где-то (где-то!) в бумагах лежит вся история его страшной жизни, не по его вине страшной, а по жизни всей системы. Он ведь был перед отправкой на фронт не в РУ, а в исправительной колонии, которая до недавнего времени носила его имя, и только потом пришло кому-то в голову, что нехорошо тюремному предприятию носить имя героя. Воистину героя! Грудью на дзот он, конечно, не бросался. А попавши на верх дзота, пытался вырвать руками или наклонить ствол пулемета к земле, но в дзоте-то сидели не те болваны, коих нам показывают в кино, и кормлены они были получше, чем Саша в штрафной роте, и они его за пулемет стащили сверху и в амбразуру, которую, ты знаешь, даже сытой комиссарской жопой не закрыть, изрешетили парнишку. Но и этой заминки хватило пехоте, чтоб сделать бросок и захлестнуть дзот гранатами. И добро, что борзописец тут скумекал, а не будь его, кто бы узнал о Сашином подвиге. Борзописец тот всю жизнь сулился написать о Матросове правду, да не умел он и не хотел жить правдой!
….
А между прочим, тот, кто «до Жукова доберется», и будет истинным русским писателем, а не «наследником». Ох, какой это выкормыш «отца и учителя»! Какой браконьер русского народа. Он, он и товарищ Сталин сожгли в огне войны русский народ и Россию. Вот с этого тяжелого обвинения надо начинать разговор о войне, тогда и будет правда, но нам до нее не дожить. Сил наших, ума нашего и мужества не хватит говорить о трагедии нашего народа, в том числе о войне, всю правду, а если не всю, то хотя бы главную часть ее.
Черчилль говорит в своей книге публицистики, что победители в войнах непременно оставались побежденными, и ни одна страна, ни один народ не терпел такого поражения в войне, как Россия и русский народ. Ее, России, попросту не стало. Страшно произносить, но страна-победительница исчезла, самоуничтожилась, и этому исчезновению и самоуничтожению и продолжающемуся неумолимому самоистреблению шибко помогли наши блистательные вожди, начиная со Сталина, и однопартийная система, спохватившаяся спасать страну и народ во время уже начавшейся агонии…
***

Дальше...

1 апреля 1990 г., Красноярск.
Адресат не установлен

Я понимаю и Вас, и всех других генералов наших, хвалящихся, ибо никто больше не похвалит. Не за что… И Вы, и полководцы, Вами руководившие, были очень плохие вояки, да и быть иными не могли, ибо находились и воевали в самой бездарной армии со времен сотворения рода человеческого. Та армия, как и нынешняя, вышла из самого подлейшего общества — это и в доказательствах уже не нуждается. Теперь всем уже известно, кроме Вас, конечно, что потери наши на войне составляют 40—50 миллионов, и я повторял и повторяю Вам и на этот раз: не Вы, не я и не армия победили фашизм, а народ наш многострадальный. Это в его крови утопили фашизм, забросали врага трупами. Первая и единственная пока война из 15 тысяч войн, происшедших на земле, в которой потери в тылу превышают потери на фронте — они равны 26 миллионам, в основном русских женщин и инвалидов, детей и стариков. Только преступники могли так сорить своим народом! Только недруги могли так руководить армией во время боевых действий, только подонки могли держать армию в страхе и подозрении — все особые отделы, смерши, 1-е, 2-е… -надцатые отделы, штабы, напоминающие цыганские таборы. А штрафные роты, а заградотряды? А приказ 227? Да за одно за это надо было всю кремлевскую камарилью разогнать после войны. Боясь этого, боясь прозревшей армии, Ваши собратья, понукаемые Верховным, начали расправу над народом. Спасли мы шкуры ублюдкам — больше не нужны.
….
Ах, как мне тоже хотелось бы похвалиться и похвалить Вас! Да за что? За то, что, борясь за свою «генеральскую» правду, Вы забыли похоронить павших бойцов, и косточки их по сию пору валяются по русским лесам, полям и болотам (за границей-то все они прибраны, и я видел не в ГДР, а в ФРГ бережно хранимые могилы наших солдат), или хвалить за то, что, жируя в послевоенные годы, наши мудрые старшие товарищи вспомнили о вояках через двадцать лет, когда их большая часть уже отстрадалась и лежала в земле?
Не надо трогать и прижигать наши раны, генерал! А правды Вам уже не спрятать, как не спрятать и того, что сейчас творится в доблестной сов. армии. А ведь пытались и пытаются спрятать изо всех сил и такие вот блюстители «чистоты мундира», как Вы, изо всех оставшихся сил помогают творить преступление. Еще одно. Да и одно ли? В мирные дни наша армия несет потери большие, чем граф Чернышев, возглавлявший русскую армию в блистательном походе на Париж. Во время Семилетней войны они равнялись тогда шести процентам. Ну если учесть, что от недогляда отвратительной бесплатной медицины, плохого, часто вредного питания у нас умирает двести тысяч детей в год, так что уж говорить о солдатишках, которые и всегда-то при советской власти были вроде соломы, годной лишь для того, чтобы гноить ее и бросать в костер. Чувствую, что Вы мало читали и читаете, так вот, был такой князь Раевский, который на Бородино вывел своих сыновей на редут (младшему было 14 лет!), вот я уверен, что князь Раевский, и Багратион, и Милорадович, и даже лихой казак Платов не опустились бы до поношения солдата уличной бранью, а вы?!
*****
Страшное чтение, но необходимое. Не зная своей настоящей истории, мы обречены ходить по кругу и наступать на те же грабли.

P.S. Прикрепленная История - Что было бы, если бы…

В. Астафьев "Где-то гремит война".
Читать-не перечитать каждому "Последний поклон" Виктора Астафьева. Рассказы, повести, создающие эту грандиозную эпопею, вечны по темам: нравственность, добро и зло, война и люди, их судьбы, природа...
"Я всегда думал, что война-это бой, стрельба, рукопашная, там, где-то далеко-далеко. А она вон как-везде и всюду, по всей земле, всех в борьбу, как в водоворот, ко всякому свои обликом...",- а оказалось...Глазами подростка, раз-и кинутому в годы войны туда, где её нет (ФЗО, деревня), но за пределами идёт.
Не просто война, а та, когда "скорбь какая-то невыносимая-нет мужиков, стало быть, и лошадей нету, не звенят пилы, не стучат колуны по дворам, не слышно весёлых привычных материков, но дымятся трубы, село живёт наперекор лихому времени".
Герой честен перед всем миром- это же воспоминание. Говорит о том, что зримо легло в душу в те страшные годы. "Я не хочу умирать. Мне 17 лет. Только ещё 17. Я ещё не окончил фэзэо, ещё никакой пользы людям не сделал, той пользы, ради которой родила меня мать и растили меня, сироту, люди, отрывая от себя последний кусок хлеба. Я и любил-то всего ещё одну девчонку в третьем классе, и не успел ей сказать о своей любви". В 17 лет не каждый без войны будет думать о пользе Родине. А во время лихолетья вмиг задумаешься об этом. Только тут и понимаешь, как коротка человеческая жизнь. Герой по письмам с фронта, из газет понимает: смерть-то близка. Дети мгновенно становятся взрослыми.
"Мне ещё нужно выбраться отсюда, побывать на фронте, и тогда уж я точнее смогу ответить на вопрос, что такое хорошо и что такое плохо",- не слова ребёнка, а уже молодого мужчины, понявшего, что в стороне от военных действий находиться невозможно. В сознании героя нет слов о трусости, будто это понятие не существует.
Став учащимся ФЗО, он попал "...в группу самых могутных парней и не допустили в неё девчонок". В ускоренном порядке все парни учили и учили "правила технической эксплуатации, железнодорожной сигнализации, грузоподъемность вагонов, паровозов и т.п", чтобы встать вместо тех железнодорожников, кого забрали на фронт. Поезда в годы Великой Отечественной войны стали спасением для миллионов людей.
Эвакуированные, сплошные эвакуированные кругом- образ войны. "Втиснутые в далёкий сибирский город,...сбитые с нормальной жизненной колеи, нервные, напуганные, полураздетые, стиснув зубы, преодолевают военную напасть, ставят заводы, куют, точат, пилят, водят составы...". На станции "буфет брали штурмом", чтобы наесться галушек. Они-то-одно название: "Круто посоленное клейкое варево из ржаной муки выпивалось через край, и дно глиняных мисок вылизывалось языками до блеска".
Выделялись "работники пищеблока". Их лица "хранили спесь и надменность". "Так чёрен, будто дёготь". У тётки Августы герой достал "чугунок с похлёбкой, забеленной молоком",- Астафьев одним словом показал, что с начала войны еды не хватает.
Как исстрадались люди, намаялись! Мгновенно оказались в нечеловеческих ранее условиях. Их жизнью-то не назовёшь. "Ах, пальто ты, пальто! В вагоне, может, и хорошо в тебе, но здесь не шибко. Велико ты мне, и поддувает всюду. Колом стоишь, деревянное сделалось". "...штаны тонки. Варежки коротки. Шапка мала". Астафьев вспоминает постановления: бойцы с фронта не имели права упомянуть места локации, даже намёка делать. Но Санька, друг детства, догадался, как семье передать, где находится: "О местности, где я нахожусь, написать не могу, хотя вы просите, потому что военная тайна. А чем тятя бадоги колет?"-говорит. Помогли дяде Левонтию, отцу Саньки, объяснили, что Клин зашифровал Санька в послании.
Нет подробнейших картин жизни в деревнях без мужских рук. Достаточно понять ужас происходящего через слова, жесты Августы да фраз героя, проникнутых состраданием ко всем женщинам: "..на женскую долю падут такие тяжести, какие только нашим русским бабам и посильны". Встали за плуг, рубили лес, таскали брёвна, а ещё ухаживали за скотом, оберегая его от падежа. При этом надо было оставаться хозяйкой в доме: растить детей, свой огород, готовить еду, ухаживать за стариками и младенцами... Измаялись женщины, исстрадались. Бабушка Катерина Петровна, чтобы хоть как-то добыть еду, ходила к своим же "выглядывать куски за чьим-то столом".
Августа, тётка героя, из тех баб, что осталась одна с детьми, когда муж воюет. Вызвала племянника из ФЗО, чтобы "выреветься, напричитаться". Он, 17-летний парень, понимает это, поэтому слушает её, "терпит и ждёт", давая ей время. Криком исходит женщина от накопленных бед, усталости. Узнав, что мужа, "Тимофея Грамова не убили на войне, он подделал похоронную, спрятался от семьи, предал её", всю ярость на него выпустит после.
Читая, вспоминала великую тетралогию Фёдора Абрамова "Пряслины". Он, Астафьев, Распутин и ряд других авторов достоверно описали нечеловеческую жизнь русской деревни в период войны. Мудрейше Виктор Астафьев озаглавил повесть "Где-то гремит война". Нет залпов, бомбёжек, ранений в деревнях, но есть пот и боль женщин, детей, вставших за плуг, голод и смерти. А ещё есть понимание, что без труда деревенских жителей страна не выстоит. Бабы, старики и дети кормят огромную страну, дают лес. Что давало им силы? Вера в победу, в свой великий советский народ. Страх? Как у всех...
Не понаслышке зная жизнь в деревне, Астафьев создаёт произведение, которые словесно "окунают" в жизнь там: диалогизмы, просторечия- язык работает на это. Августа "совсем усохшая", герой в пути "весь познобился". Августа "задрёмывала" вместе с дочкой. Часто слова будто круглые, добрые, но такие непривычные: "заголила пухлую заднюшку", "Затопотили по шатким половицам". Бабушки нет дома, а увидела бы внука, "приохалась бы". Усечённые слова в деревнях не редки: "В глуби горницы...". Слова часто непонятны, лишь словари помогут с лексическим значением: "убрала пайку в посудник". "Беда ведь в одиночку не ходит. Одну не успеешь впустить, другая в ставни буцкает...", "Либо голова в кустах, либо грудь в крестах",-пестрит речь жителей пословицами.
Вырванная история героя из событий войны вызывает желание читать, узнавать дальше о стойкости русской деревни в те страшные годы.
Спасибо, что читаете.
#мысли #пишу #мюсли #литература #слово

«Мы живем каждый в своей реальности, и войны у нас разные. Сколько человек на войне, столько и войн. Сотни тысяч войн с одной стороны и сотни тысяч — с другой».
Дмитрий Артис «Дневник добровольца»

Это слова современного автора о современной войне. Но их в равной степени можно отнести к войне любой... и к той войне, давней, уже 80 лет как минувшей, а память и боль о которой все равно с нами... Мы чаще видели ее героизированную сторону в кино, в большинстве книг, хотя и понимали, что на самом деле все было гораздо страшнее, жестче, беспощаднее.

У Астафьева была другая война. Без прикрас, без сглаживания, обнаженная жесткая, никого и ничего не жалеющая правда. Он сам прошел все эти трудные в житейском смысле будни в 21-ом учебном резервном полку в 1942 в Бердске, когда в лютый зимний холод солдатики учебного лагеря - парнишки из деревень, кое-как одетые-обутые, голодные, - жили в землянках, осваивали наспех военную науку и ждали отправки на фронт как спасения от холода и недоедания. Он выжил в мясорубке при форсировании Днепра, прополз километры и километры связистом со своей катушкой, налаживая или восстанавливая оборванную связь между войсковыми подразделениями.

Он наблюдал изо дня в день тяжелый солдатский труд .... он прожил эту войну в окопах, с лихвой хватив всех трудностей и бед. И годы спустя после победы он не мог без боли видеть "никому не нужных победителей" - ветеранов войны, тех солдат, забытых государством в мирное время. Он не мог смириться с неоправданными потерями в ходе боевых действий на войне, с нерациональным хозяйствованием и отношением к земле и людям, деревне, природе, стране после войны.

Читаешь книгу и обуревают противоречивые чувства: ну что же так всё... всё в черных тонах - и быт убогий, и солдат безграмотный, деревенский мужичок, и командиры - тупые долдоны, честолюбивые карьеристы (не все, отдадим должное автору, разные командиры в его войне), и операции бестолково проведенные ... много критики в адрес высоких чинов, командующих армиями... С одной стороны, возникает внутренний протест, нежелание верить такому слову (многие обвиняли писателя и в предательстве памяти о войне, и в очернительстве страны и строя советского).

Но с другой стороны, все-таки понимаешь, что книга эта - неутихающая боль автора за страну и народ ее. Каждая его строчка пронизана этой болью, и это несет сильную эмоциональную нагрузку. Нелегко читать. Книга заставляет взглянуть на войну не как на героизированный фрагмент истории страны, а как на реальность, которую пережили миллионы людей. Жесткую, чудовищную, правдивую. Такая вот у Астафьева была его война и послевоенная реальность.

Что бы мне хотелось видеть в прозе о войне? Правду! Всю жестокую, но необходимую правду, для того чтобы человечество, узнав ее, было благоразумней. (В.Астафьев)

Но как же трудно и больно принимать такую правду.....

Что тут скажешь... "Печальный детектив" вывернул мне всю душу наизнанку. Это что-то невероятное и чудесное в своей уникальности.
Вся история посвящена судьбам простых людей: главного героя Леонида Сошнина, его родных, близких и не очень, хороших и плохих людях. Вся прелесть и ужас "Печального детектива" заключается в предельной реалистичности происходящего на страницах книги.
Хотя время действия приходится на советский период, в небольших городах принципиально ничего не изменилось и сейчас. Народ спился, молодежь дикая и безбашенная, старики забыты - это негативная сторона, позитивная же сторона - другие пытаются выжить, найти себя, учатся прощать и любить друг друга.
Совершенно жуткое впечатления производят вставки-рассказы о преступности, ее причинах (точнее, об отсутствии таковых), жалостливости по отношению к ним, подлости людей (взять хотя бы историю о любимом сыне, не приехавшего на похороны матери и откупившегося 50 рублями)... Но это жизнь - не все хорошие и добрые...
В итоге - замечательно и шикарно, пронзительно до невозможности. Слезы на глазах появятся не раз и не два...

Что тут скажешь... "Печальный детектив" вывернул мне всю душу наизнанку. Это что-то невероятное и чудесное в своей уникальности.
Вся история посвящена судьбам простых людей: главного героя Леонида Сошнина, его родных, близких и не очень, хороших и плохих людях. Вся прелесть и ужас "Печального детектива" заключается в предельной реалистичности происходящего на страницах книги.
Хотя время действия приходится на советский период, в небольших городах принципиально ничего не изменилось и сейчас. Народ спился, молодежь дикая и безбашенная, старики забыты - это негативная сторона, позитивная же сторона - другие пытаются выжить, найти себя, учатся прощать и любить друг друга.
Совершенно жуткое впечатления производят вставки-рассказы о преступности, ее причинах (точнее, об отсутствии таковых), жалостливости по отношению к ним, подлости людей (взять хотя бы историю о любимом сыне, не приехавшего на похороны матери и откупившегося 50 рублями)... Но это жизнь - не все хорошие и добрые...
В итоге - замечательно и шикарно, пронзительно до невозможности. Слезы на глазах появятся не раз и не два...

В эту бесснежную и такую теплую зиму, хотелось оказаться на Енисее, в Сибири, насладиться тайгой и тундрой, подышать прохладой и упасть в снег. Поэтому и взяла эту книгу. И действительно, первые рассказы оказались прекрасными проводниками. Особенно «Бойе» и «Капля». Первый из них увез на зимовку в тундру, на промысел за песцом. Но он не только и не столько о тундре, сколько о том, что она может сделать с человеком. Ведь и Шаманка и спасший Колю призрак Бойе — это тоже она — тундра. Проверила на прочность и на умение остаться человеком, поиграла, как кошка с мышкой. И отпустила, показала дорогу к спасению. А ведь начав читать рассказ, именно на нем я и хотела бросить книгу (что поделаешь: собачница я, и убийство собаки для меня — очень трудное чтение).
Рассказ «Капля» понравился особенно — лето и ранняя осень в тайге на притоке Енисея - реке Опарихе — рыбалка и приключения рыбаков, но главное — с какой огромадной любовью написан рассказ, с любовью к жизни, к своему краю — своей Родине, тайге, реке, людям, живущим здесь. И еще укачал на волнах, по настоящему погрузил в тайгу и лес, особенный слог, язык рассказа:

Серебристым харюзком мелькнул в вершинах леса месяц, задел за острие высокой ели и без всплеска сорвался в уремную гущу. Сеево звезд на небе сгустилось, потемнела речка и тени дерев, объявившиеся было при месяце, опять исчезли.

И совсем не тот разговор ведет автор дальше. «Не хватает сердца». Два разных мира в рассказе — на пароходе праздная и легкомысленная встреча с новым хозяином жизни «Парижанина». И как контраст — жизнь строителей Норильска, «норильцев» - бандитов и «политических», людей и нелюдей. И хотя рассказ у меня читался не очень легко, историю тоже знать нужно, обязательно нужно, хотя бы потому, что

не дай бог, не дай бог, мужики, если Серый и Шмырь да их сотворители начнут миром править.

Последней была «Царь-рыба». Прочитана в момент — на одном дыхании. И снова книга о силе природы, силе, которая проверяет человека, исповедует. «Казнить нельзя помиловать.» Где поставит царь-осетр запятую в жизни Игнатьича, за самолюбство да за жадность его?
Так что да, книга понравилась. Буду ли перечитывать? «Каплю» и «Царь-рыбу» однозначно да!

В эту бесснежную и такую теплую зиму, хотелось оказаться на Енисее, в Сибири, насладиться тайгой и тундрой, подышать прохладой и упасть в снег. Поэтому и взяла эту книгу. И действительно, первые рассказы оказались прекрасными проводниками. Особенно «Бойе» и «Капля». Первый из них увез на зимовку в тундру, на промысел за песцом. Но он не только и не столько о тундре, сколько о том, что она может сделать с человеком. Ведь и Шаманка и спасший Колю призрак Бойе — это тоже она — тундра. Проверила на прочность и на умение остаться человеком, поиграла, как кошка с мышкой. И отпустила, показала дорогу к спасению. А ведь начав читать рассказ, именно на нем я и хотела бросить книгу (что поделаешь: собачница я, и убийство собаки для меня — очень трудное чтение).
Рассказ «Капля» понравился особенно — лето и ранняя осень в тайге на притоке Енисея - реке Опарихе — рыбалка и приключения рыбаков, но главное — с какой огромадной любовью написан рассказ, с любовью к жизни, к своему краю — своей Родине, тайге, реке, людям, живущим здесь. И еще укачал на волнах, по настоящему погрузил в тайгу и лес, особенный слог, язык рассказа:

Серебристым харюзком мелькнул в вершинах леса месяц, задел за острие высокой ели и без всплеска сорвался в уремную гущу. Сеево звезд на небе сгустилось, потемнела речка и тени дерев, объявившиеся было при месяце, опять исчезли.

И совсем не тот разговор ведет автор дальше. «Не хватает сердца». Два разных мира в рассказе — на пароходе праздная и легкомысленная встреча с новым хозяином жизни «Парижанина». И как контраст — жизнь строителей Норильска, «норильцев» - бандитов и «политических», людей и нелюдей. И хотя рассказ у меня читался не очень легко, историю тоже знать нужно, обязательно нужно, хотя бы потому, что

не дай бог, не дай бог, мужики, если Серый и Шмырь да их сотворители начнут миром править.

Последней была «Царь-рыба». Прочитана в момент — на одном дыхании. И снова книга о силе природы, силе, которая проверяет человека, исповедует. «Казнить нельзя помиловать.» Где поставит царь-осетр запятую в жизни Игнатьича, за самолюбство да за жадность его?
Так что да, книга понравилась. Буду ли перечитывать? «Каплю» и «Царь-рыбу» однозначно да!

Поучительный рассказ о маленьком мальчике.
Смысл тот же что и в произведении Гессе Душа ребенка.
Только у Астафьева всему виной земляника, а у Гессе - инжир :)
Читайте и того, и другого, возвращение в детство вам будет гарантировано... все мы когда-то хоть раз да "шаромыжничали", а потом раскаивались, ворочаясь на подушке.

Только теперь, поняв до конца, в какую бездонную пропасть ввергло меня плутовство и на какую «кривую дорожку» оно меня еще уведет, коли я так рано взялся шаромыжничать, коли за лихим людом потянулся на разбой, я уж заревел, не просто раскаиваясь, а испугавшись, что пропал, что ни прощенья, ни возврата нету…
Виктор Астафьев "Конь с розовой гривой"

Те дела нашей жизни, которые мы называем добрыми и рассказывать о которых нам бывает легко, почти сплошь принадлежат к этому первому, «легкому» роду, и мы легко о них забываем. Другие дела, говорить о которых нам тяжко, мы никогда не можем забыть, они в какой-то степени больше наши, чем те, и длинные тени их ложатся на все дни нашей жизни.
Герман Гессе "Душа ребенка"