3.

«Жизнь – только щель слабого света между двумя идеально черными вечностями»

В. Набоков

Бог Гипнос живет в пещере, откуда вытекает река Лета, и где встречаются день с ночью. Кровать его сделана из черного дерева, и сама пещера внутри тоже черная, потому что ни света, ни звука, ни движения там нет. Все спит. Но перед пещерой – на входе в нее растет великое множество маков, словно всполохи пылающих огней, видимых даже издалека. По словам Гомера, Гипнос находится на острове Лемнос, называемом островом сновидений, для которых имеются врата: одни из слоновой кости, через них выходят сновидения лживые, пустые, а другие – врата роговые, то есть, сделанные из рога, и они выпускают в мир сновидения правдивые, истинные.

Кирилл считал, что подобные описания лишь подтверждают наличие особого языка снов, который может быть метафорическим, мистическим или мифическим. Один ученый утверждал даже, что сон – это личный миф, а миф – это сон цивилизации^[3]. В любом случае каждый понимает его по-своему.

Раньше, например, считали, что загипнотизированный человек впадает в состояние сна, но на самом деле это не так. Гипнотический транс является измененным состоянием сознания, и оно не имеет ничего общего со сном. А говорят так для простоты, чтобы долго не объяснять, что происходит в момент гипноза, да и сложно это объяснить в двух словах. Но раз уж он вспомнил о гипнозе, то ниточка мысли привела его к началу, из которого она протянулась до наших дней.

Сын Гипноса – Морфей имел много сестер и братьев (об этом говорил Овидий). А Филостаратус описывал Морфея так: он был в белом и черном плаще с короной цвета слоновой кости, полной черных и белых снов – приятных и кошмарных. Что касается кошмаров, то этот вопрос возникал у Кирилла всякий раз, когда он сам видел их, просыпаясь от страха в холодном поту, и долго пытаясь уснуть, что иногда не получалось вовсе, и приходилось вставать, идти на кухню, чтобы выпить воды и немного успокоиться. Все его сны всегда были эмоционально окрашены, и если представить себе, что любая эмоция имеет свой собственный цвет, то получится абстрактная живопись. Но перед ним возникали не просто картины, а некая жизнь, в которой он существовал и чувствовал все, что может чувствовать человек в реальной жизни. Спектр эмоций у спящего человека весьма широк, однако страх превосходит их все вместе взятые. И происходит это потому, что еще на заре появления человека он был необходим ему для выживания, и эта, заложенная в генах программа, до сих пор срабатывает в нас, даже порой без надобности, не помогая, а напротив вводя в болезненное состояние. Кирилл знал об этом как врач теоретически, а как обычный человек – практически. Эта сильная эмоция особенно доставала его в момент сна, когда невозможно было ее контролировать. Во сне никогда нельзя убежать от того, кого боишься. И каждый раз ты не готов отреагировать как-то иначе, если этот страх предстает в образе монстра-чудовища, догоняющего тебя, и вот-вот готового уже схватить сзади, дотянувшись до твоего горла. Ты слышишь за спиной его дыхание и его запах, похожий на болотные испарения. Он так же знал, что в этот момент нужно остановиться, повернуться к нему лицом и распахнуть свои объятия преследователю, то есть, таким образом вступить с ним в контакт. Кирилл не помнил, откуда услышал об этом, как и о том, что все кошмары приходят из прошлого, в котором человек что-то оставил неразрешенным. А по его мнению многие из этих страхов тянутся из детства, когда психика наиболее восприимчива, и реакции на какие-то события слишком сильны, чтобы не оставить след в подсознании, и хотя со временем они были вытеснены чем-то другим, но не забыты. Впрочем, у Фрейда многое объясняется именно с этих позиций. Но Кирилл был больше сконцентрирован на том, как сновидения пытаются рассказать нам о чем-то, возможно, важном, и ему казалось, что они и сами стараются быть понятыми. Он, считал себя способным интерпретировать их, то есть, переводить на привычный язык, но не обольщался, что все получится сразу, и говорил о себе самом, когда у него не получалось: «фиговый ты интерпретатор, Кирилл», однако не сдавался в попытке найти путь к своим сновидениям. Он часто думал о феномене бега во сне: почему никогда нельзя убежать? И в голову приходило очевидное, лежащее на поверхности: с точки зрения медицины бег физически невозможен там, потому что в этой фазе сновидения происходит паралич мышц, о чем человек даже не знает, но его подсознание фиксирует, что это реально невозможно. И просыпаясь от кошмарного сна, Кирилл каждый раз говорил себе: «Как хорошо, что я проснулся именно здесь, где ничего подобного со мной не может случиться». Оно, конечно, так, но никто не знает, что произойдет здесь, хотя он в тот момент об этом не думал.

А сегодня ночью ему снился какой-то незнакомый город, в котором было совсем темно, и только некоторые балконы домов слегка освещались, поэтому он, хотя и с трудом, мог разглядеть, что на одном из них за небольшим столом сидели люди, а в руках каждого из них был бокал с красным вином. Лица он видел нечетко. Что они праздновали? Однако ему показалось, что вид у них был печальный. Значит, это не праздник, – решил он, проходя мимо этого балкона. Он шел среди домов, утопающих в полной тишине: ни машин, ни прохожих, что его почему- то нисколько не удивляло, как вообще не удивляло ничего. Он как будто не чувствовал себя здесь чужим, и принимал все происходящее, как естественное течение жизни, в которой оказался совсем неслучайно, потому что ничего случайного не бывает, в чем он был уверен, и более всего эта уверенность возникала у него в этом пространстве, которое было соткано из его снов. Кириллу казалось, что многое он уже видел раньше, но не мог вспомнить, когда и где именно это было. Так происходило с ним потому, что место могло измениться до неузнаваемости, к чему, конечно, привыкнуть сложно, но по-другому здесь не бывает. Это в дневном мире нам кажется, что от нас многое зависит, и ошибочность такой мысли заключается в том, что мы уверены, будто любая, выстроенная нами конструкция поведет себя известным образом, забывая о том, что механике подвластны только неживые предметы, а все живое не подчиняется ей. Впрочем, так же, как и нашим желаниям. Именно это он осознал в ночном мире, и, перенеся эту мысль в дневную реальность, удивился тому, что не ошибся. Но когда ночь уводила его за собой, он уже не думал об этом, потому что там от твоих мыслей вообще ничего не зависит, то есть, ты не можешь просто размышлять о чем-то абстрактном, так сказать, рефлексировать по поводу чего-то, философствовать отвлеченно. Твоя мысль здесь как бы материализуется и становится сразу действием, которое ты совершаешь, лишь подумав о нем. А если хочешь остаться в покое, останови свои мысли – просто будь, слившись с окружающей средой, как гусеница, похожая ни лист, висящий на дереве, составляет с ним одно целое. К этому нужно привыкнуть, и быть всегда начеку, это в дневном мире можно думать об одном, говорить о другом, а делать третье. Здесь ты отвечаешь не только за свои слова, но и за свои мысли. Хотя, утверждение о том, что мысль материальна, в дневной реальности не доходит до сознания то ли потому, что ее повторяют всуе, то ли потому, что никто не верит в это по-настоящему, воспринимая поверхностно как-то, и она проходит мимо, словно летящие в небе облака, никого не затрагивая при этом. Концентрация сознания – это не про наш мир. А там, куда он отправляется каждую ночь – всё иначе. Вот только что он блуждал по городу, и вдруг решил, что ему нужно на железнодорожный вокзал. И почти сразу оказался там. Но как обычно происходило с ним, когда видел этот сон, он опять опоздал на свой поезд. Всё повторяется: стоит ему выйти на перрон, как поезд начинает движение, а он изо всех сил бежит за ним, но тщетно. И снова – пустой вокзал, из которого он пытается выбраться, но вокруг – полуразрушенные стены, словно случилось землетрясение или война: стены, стены, стены… И неизвестно, куда идти. В руках его оказывается мобильный телефон, и он пытается кому-то звонить, но никто не отвечает. Не у кого даже спросить, как выйти отсюда. Ни души. Он совершенно один – никого не видно ни поблизости, ни дальше – никого на всем пространстве: вселенское одиночество. И глубокое переживание по этому поводу погружает его в полное неприятие того места, куда он попал и неприятие себя самого – такого беспомощного и ненужного никому. Именно это он чувствует, мучительно пытаясь уйти оттуда. И уходит – просыпается.

Этот сон повторялся часто и с какой-то математической периодичностью, он даже хотел вычислить ее, однако ничего не получилось. Кирилл старался интерпретировать свое сновидение, но, по всей видимости, не совсем правильно понял информацию, переданную ему, потому что сон продолжал сниться снова и снова. Он спрашивал себя: почему я не могу никому дозвониться там? И однажды понял, что стараясь выбраться из того места, он толком не знал, куда именно хотел бы идти, если бы ему удалось это сделать – выйти из лабиринта, который как будто удерживал его, и только пробуждение разрывало этот порочный круг повторяющегося сновидения. Колесо сансары. Интерпретируя свой сон, Кирилл вдруг понял, в чем причина: он не выстраивал своего будущего, а будущее – это то, о чем мы думаем сейчас, притягивая его своими мыслями к себе. По крайней мере, подобная интерпретация казалась ему логичной с точки зрения той реальности, в которой он просыпался. Стоп! – сказал он себе в этот момент, – как раз дело в ночной реальности. Это там мысль сразу переходит в действие, словно дает импульс материальному воплощению, а если ты не подумал ни о чем конкретном, то ничего и не может произойти: ты не мыслишь, куда хочешь двигаться дальше, и движения нет, потому что нет образа, за которым идет картинка, как проект твоего будущего. Значит, пока я не придумал свое будущее, мне приходится оставаться все время в прошлом, то есть, моей последней мыслью был вокзал: он воплотился, а дальше – пространство не получило никакой мысли, которая, как триггер, запустила бы материализацию моего движения в какое-то конкретное место. Да, во всем была своя логика. И ее он не всегда воспринимал, не понимая физических законов, существующих там, как, например, перемещение в пространстве с такой скоростью, которую трудно себе представить, а именно – со скоростью мысли: только подумал, и уже в той точке, в которую собрался попасть. Но уверены ли мы до конца, что в дневном мире мысль не создает нашу реальность? Может быть не так быстро, поэтому нам кажется, что материальный мир живет сам по себе, и мы никак не можем влиять на него, а по сути, влиять на свою жизнь, словно кто-то без нашего ведома готовит нам всевозможные события, а мы только принимаем то, что приходит: и хорошее, и плохое – как получается. Впервые он нашел некоторое соединение между, казалось бы, несовместимыми вещами: словно тонкий, качающийся мостик, перекинутый между двумя берегами горной реки. И Кирилл стал внимательнее относиться к странностям, кажущимися таковыми здесь, хотя там он их не считал такими, будто в тот момент целиком принадлежал тому миру. И только проснувшись, пытался понять, как будто переводил с одного языка на другой некий запутанный и сложный текст. Но в результате останавливался на том, что сравнивать можно что-то принадлежащее к подобному, а не синее с круглым. И закрывал глаза, чтобы вернуться туда снова и попытаться осознать это еще раз, будучи более сконцентрированным на своих ощущениях.

Он шел наугад, потому что как такового направления не существовало: ты, будто сам создавал то место, в которое тебе хотелось бы попасть. Нужно было только постоянно держать этот образ в голове, представлять его реальным до мелочей и точным до подробностей. Ты словно рисовал свою картину и потом жил в ней. Да, у него был там свой дом, но если он забывал что-то, попадая туда в следующий раз, можно было чего-то не увидеть в нем, потерять навсегда, и обнаружить некоторые изменения, которые он сам и мог создать, только забыл об этом. Там всё менялось очень быстро, как бывает во сне. Конечно, Кирилл называл это сном, а как по-другому он мог называть, оставаясь тем, кем он являлся, проснувшись в своей квартире, в своем городе. Или тогда он должен был признать, что всё видимое им вокруг – иллюзия. Как по Фрейду – метод свободных ассоциаций, то есть, изучение бессознательного, в процессе которого, испытуемый индивидуум говорит спонтанно обо всем, что в данный момент приходит ему в голову, невзирая на то насколько это может казаться абсурдным.