Сегодняшний день выдался напряженным, как впрочем, любой операционный день, когда нужно быть сосредоточенным на том, что делаешь, и не позволять себе отвлекаться на посторонние мысли, хотя очень хотелось поразмышлять о том, что снилось этой ночью, интерпретировать свое сновидение, что вошло у него уже в привычку. Но было не до того. Все должно делаться четко, и только короткие слова, обращенные к операционной сестре, нарушали стерильную тишину операционной. Отлаженный ритм движений, и, кажется, что даже дыхание становится общим, особенно, если возникает нештатная ситуация, которая случается практически при любой операции, как бы хорошо ты не готовился к ней. Да, эти неизбежные риски существуют всегда, потому что нельзя всего предвидеть. И устаешь больше от таких неожиданностей, чем от физического напряжения, когда стоишь по нескольку часов за операционным столом. А потом ты, наконец, отдыхаешь в ординаторской. У Кирилла были свои привычки расслабляться: он ложился на диван и приподнимал ноги на подлокотник. Обязательно закрывал глаза, а лучше, чтобы в комнате вообще было темно. Он не засыпал при этом, потому что в голове все равно крутились разные мысли, которые не отпускали его, особенно если что-то не получилось, не говоря уже о том случае, когда пациент был потерян, что у него случалось крайне редко. Но как это ни печально звучит, у любого хирурга есть свое маленькое кладбище. Сказанная самими врачами фраза, была ненавистной для Кирилла. Он бесился, когда слышал ее, потому что склонен был всегда винить себя, даже если было очевидно, что его вины в этом нет, и умом он прекрасно понимал это, а все равно болезненно воспринимал случившееся, как бы оправдывающееся словами: «Мы сделали всё возможное». Он так и не научился за все время своей медицинской практики думать иначе и воспринимать спокойнее. У кого-то это получалось. У него – нет. Он еще долгое время прокручивал в голове каждый момент, чуть ли не каждое свое движение, что первое время доводило его даже до бессонницы, с чем он тогда смирился, как с состоянием естественным.

Теперь же его сны имели какой-то дополнительный смысл, не являясь просто отдыхом для тела и для нервной системы в целом. Он воспринимал их как некую очень запутанную картину своей внутренней жизни, довольно драматической, если говорить языком театра. Почему именно театра? Потому что в каком-то роде он был зрителем этой пьесы – этого сновидения. Он уже понимал в то время, что парадокс человеческого существования состоит в нашем отношении к происходящему, для понимания которого необходимо узнать вначале что-то очень важное о самом себе, спрятанное глубоко внутри. И главное – это понять от чего мы бежим, пытаясь как можно дальше убежать. А сон в этом случае бросает нас в запутанные лабиринты наших страхов, которых мы не хотели бы замечать, опуская их еще глубже – на самое дно своего подсознания. Он понял, почему долгое время не запоминал своих снов. Это была всего лишь ловушка, в которую он сам себя загонял для того, чтобы продолжать как можно дольше не знать правду о себе. Как изобретательна наша психика, – думал он сейчас, словно для него открылось то, чего он не знал. Как врач он понимал, что такая отстраненность – всего лишь защита психики от того, что она считает опасным для человека. Мы сами убеждаем ее в этом, чтобы забыть о своих нерешенных проблемах, обидах, потерях и обо всем, что принимаем близко к сердцу. Боимся, что осознав это до конца, мы рухнем под непосильным грузом, навсегда потеряв тот позитивный образ самого себя, отчасти придуманный нами, ибо он освобождает от многого, чего мы не хотим принять. Так думал Кирилл. Вот и Фромм считал, что причина не обращать внимания на свои сны, тем самым обесценивая их значение, состоит в том, что мы считаем себя реалистами. Но это происходит потому, что современный человек не видит ничего за пределами той самой реальности, которая подвластна его контролю. Вот оно в чем дело! – заключил Кирилл. Контроль. Конечно, нам так спокойнее, когда все под контролем. Еще одна ловушка сознания. Как точно Фромм выразился: «Сон это микроскоп, через который мы наблюдаем события, скрытые в нашей душе». Да, но почему мне снился сон из далекого времени, в котором я не мог присутствовать, потому что это было много веков назад? – спрашивал он себя. Откуда могло прийти подобное ко мне? – думал он, потому что это никаким образом не связывалось ни с его сознанием, ни с подсознанием, ведь нельзя помнить того, чего не было.

Его сны иногда были настолько живыми, что он начинал путаться, считая их реальностью и ощущая себя самого реальным там. И только проснувшись от звука мобильника, понимал, что был где-то в другом месте. И если пребывание в нем вызывало приятные ощущения и воспоминания, то он с сожалением думал в тот момент: как жаль, что сон не может материализоваться. Но его не покидала мысль о том, что в своих снах он как будто был другим, чем в дневной жизни. Нет, он вполне узнавал себя там, но только внешне. Это было сходство похожее на копию, на двух близнецов, ведь их внешняя идентичность совсем не означает, что мысли, характер и может быть даже отношение к жизни обязательно должны совпадать только потому, что близнецы возникли из одной и той же клетки. Мир, окружающий нас, воспринимается разными людьми по-своему, в зависимости от того на какую частоту настроен человек. Как утверждал Эйнштейн: «Всё в мире является энергией». И он же полагал, что если настроиться на энергетическую частоту той реальности, которую вам хочется создать для себя, то вы получите именно то, на что настроена ваша частота. «Это – не философия. Это – физика», – утверждал он, объясняя, таким образом, свою необычную мысль, к которой пришел, опровергая этим утверждение о том, что все мы реалисты, а значит – ничего подобного существовать не может. Мысль известного физика глубока, но до конца Кирилл не мог понять, как не в теории, а на практике такое возможно, а именно: что нужно делать, чтобы создать реальность комфортную для себя путем настройки на нужную частоту. Фантастика, – считал он, но все равно думал об этом, как школьник, желающий решить заданную задачку. Он даже пытался представить процесс создания, получалось что- то похожее на программирование самого себя. Хорошо физику размышлять так, воспринимая человека как биологическую программу с энным количеством клеток (он где-то читал, что их 50 триллионов). Следуя Эйнштейну, логично считать мозг компьютером, который управляет всем этим, а значит, может изменять программу, которая была бы наиболее правильной для данного человека. Получается, что мы отличаемся друг от друга только программой, заложенной в нас. Кем заложенной, не нами ли самими? – думал он, – и почему мы тупо следуем ей, даже если она ведет нас к болезни или неудачам, не в силах сопротивляться, полагая, что от нас ничего не зависит. И все задумано на каком-то высшем уровне, а мы всего лишь исполнители, возомнившие себя творцами своей жизни. Ему не нравилась такая картина мира, но он не был Эйнштейном, чтобы даже теоретически рассматривать другой вариант. К тому же, он еще не встречал никого из тех счастливчиков, который мог бы, как радиоприемник настраиваться на любую, выбранную им частоту. А если я и есть приемник, чего возможно просто не осознаю, – думал он, понимая, что в этом есть некая привлекательность и одновременно обреченность, ибо если ты что-то имеешь, но не знаешь, как этим пользоваться, как с этим обращаться, то это – бесполезная вещь. К тому же, где уверенность в правильности твоего выбора, чтобы тратить время, отмеренной тебе жизни? А ведь нам приходится постоянно делать выбор, даже не замечая, что именно таким образом вся жизнь проходит за этим занятием. Правда, есть фаталисты, считающие, что все предопределенно заранее, вплоть до последней минуты, до последнего вздоха. Это было бы обидно, – считал Кирилл, допивая кофе в маленьком кафе, находящемся напротив клиники. Он, конечно, мог его выпить и на работе, где стоял необходимый для этого агрегат, но ему нравилось делать это именно здесь, отдаленно от всего привычного и всеобщего, что делало его немного другим, как будто окружающая среда создает наше отношение к миру, а может быть к жизни и к себе самому. Но это было уже слишком глубоко даже для Кирилла, хотя он именно так и полагал. Что-то я зациклился на этом слове «другим»: и по поводу сна своего сегодня утром, и сейчас. Это называется раздвоением личности, – поставил он сам себе диагноз, иронизируя по поводу своих потуг разобраться во всем этом. И попросил девушку принести ему еще чашечку кофе. Девушка была красивой: тонкой и хрупкой, как весенний молодой побег веточки. Он это давно заметил, и, может быть, поэтому любил бывать здесь, не признаваясь себе в том, что хотел бы познакомиться с ней поближе. Нет, не сейчас – решил он, вспомнив об Алле, свобода от которой далась ему так тяжело, хотя он уже совсем не думал о ней: ни хорошо, ни плохо – никак. Ему было просто приятно смотреть на девушку, которую, судя по надписи на бейджике, звали Викторией, то есть, победой, и он не сомневался даже, что она легко могла бы победить его напускное безразличие, его старательный самообман, потому что женщину не обманешь, когда она видит, как ты смотришь на нее. В твоем взгляде она считывает то, что ты хотел бы скрыть. Наивно полагать, что можно не заметить огонь, пылающий в твоей крови. Природа не умеет лгать, только наш изворотливый, извращенный ум способен на такое.

А за окном уже пели птицы. Так хорошо, что город пробуждается от зимы, – думал он, ловя себя на том, что в его жизни слишком многое теперь связано со снами, даже речь его изобилует словами, так или иначе перекликающимися с ними, как этот глагол «пробуждается», то есть, просыпается от сна. Почему бы не сказать, что просто наступила весна? Как я жил без этого всего сорок лет? – спрашивал он себя, уже привыкнув вести диалог с самим собой по принципу: почему бы не поговорить с умным человеком. Да, раньше он жил иначе, не в смысле работы, жилья, привычек, а в смысле ощущения самой жизни. Словно что-то случилось с ним, а он не сразу заметил это, вернее – не сразу осознал, что мир вокруг него как будто изменился. Нет, все по-прежнему стояло на своих местах, но он видел это иначе: не сквозь запотевшее стекло, а после того, как его кто-то протер мягкой тканью. Это трудно было бы объяснить кому-то, да он и не собирался ничего объяснять, воспринимая действительность такой, как виделась она теперь: обновленная реальность, будто сняли повязку с глаз и ты понял, что прозрел, а на самом деле просто увидел то, на что раньше не обращал внимания. Поменялось что-то в нем самом. Поменялась программа? Будто кто-то переключил тумблер или нажал кнопку «перезагрузить». Не слишком ли я увлекся, перекладывая на кого-то всю ответственность за свою безответственную жизнь и совершаемые мной поступки? – думал он, разглядывая людей сквозь большое стекло кафе. Они проплывали мимо в бесконечном потоке, как движутся атомы, как идет дождь, как летит снег, как уходит время – всё движется, ничего не стоит на месте, даже я, сидящий на стуле, все равно двигаюсь вместе с Землей, относительно других небесных тел. Да и сам я – небесное тело. Тело, погруженное в этот мир. И мне он, несомненно, нравится, особенно сегодня. Но в разные моменты жизни мы можем видеть одни и те же вещи по-разному, в зависимости от того, что или кто окружает нас. Или? Или вместе с нами меняется и сам мир? Мы выходим из прошлого, стремительно пробегаем настоящее и устремляемся в будущее. Это – иллюзия, что время линейно: просто так проще думать. Нами выбирается то, что удобнее для нас, потому что мы не слишком стремимся знать истинное состояние вещей, если к тому же нет никакой гарантии того, что явившаяся нам вдруг правда, сделает нас при этом счастливее, чем мы есть сейчас. Тогда зачем? Да, зачем тебе, Кирилл, загоняться вообще этими вопросами? Что ты хочешь узнать об этом мире такого, чего не знают другие? Иногда ему казалось, что он стремится к невозможному: как в работе своей, так и вообще по жизни. Это похоже на некий идеал, вроде маяка в море, мерцающего впереди, но где- то очень далеко. Он искал это даже в своих снах, которые все больше и больше становились похожими на какую-то вторую жизнь, которую он проживал параллельно с первой. Но они не пересекались ни в одной точке. И чем дальше, тем отчетливее он это понимал. Однако воспринимал всё без страха, это было естественным состоянием его мира, его маленькой вселенной: как день и ночь – две стороны суток, две стороны человека – его неотъемлемые две части, две стороны человеческой сущности, белое и черное, инь и ян, огонь и лед. Можно продолжать до бесконечности эти аналогии, ибо бесконечность – это то, что присуще человеку изначально, ведь он знает только свое рождение, а смерти не знает, так как на тот момент его присутствие невозможно. И значит он – вечен. Наверное, такие мысли возникли у Кирилла в силу его профессии хирурга. Но так ему казалось, и это давало повод жить полной жизнью, ничего не откладывая на потом. Кто-то бы нашел некое несоответствие в его мыслях, ведь если человек вечен, то зачем тогда спешить. А Кирилл именно спешил жить. И когда кто-нибудь говорил ему об этом, он отшучивался, что это всё от жадности. Да, я хочу всего и много, и быстро, – говорил он, чем еще больше удивлял собеседника, потому что среди хирургов существовало не малое количество циников, и он об этом знал, но имел свое отношение ко всему. Кирилл считал, что цинизм – это маска, защита от страха открыться или быть внезапно открытым кем-то, боязнь признаться себе в чем-то. Он никого не осуждал за это, но и не верил, что тот, кто позиционировал себя как конченный циник, является им в полной мере. Нет, он просто несчастный, запутавшийся человек, достаточно слабый, чтобы признаться в этом. Ведь всё, что мы делаем или то, что мы говорим, это всего лишь отражение того, кем мы являемся в данный момент времени, то есть, на какой частоте мы находимся, если верить Эйнштейну. Кирилл поймал себя на том, что за сегодняшний день он уже дважды вспомнил о нем, словно эта информация пробивается в его сознание с какой-то неведомой для него целью. А может быть все, что мы видим, это всего лишь вихрь информации, который проходит через наше сознание?

Странным кажется то, что и физика, в лице Эйнштейна, и Будда говорят об одном и том же, когда дело касается энергии. В буддизме считается, что человек уходит из этого мира вместе со всеми своими желаниями, воспоминаниями, как будто перепрыгивает, подобно энергетическим волнам, в другую жизнь. В физике это называют «квантовым скачком», – скачок чистой энергии, в которой нет ни капли какого-либо материального вещества. Кирилл в юности интересовался физикой и даже выбирал между медициной и ею. Он искал в ней то, что верующий человек ищет в Боге. Но в последнее время стал вдруг понимать, что это просто разные способы познания мира, и что вполне возможно они могут сойтись в какой-то одной точке. По крайней мере, квантовая физика не опровергает этого. И каким- то образом вписались сюда его сновидения. Он еще не понимал до конца, какую информацию на самом деле они хотят передать ему, но пришел к тому, что сновидения – это восприятие того, что выходит за границы возможного той реальности, в которой мы существуем. Получалось так, что засыпая и просыпаясь, мы как будто перемещаемся из одного пространства в другое. Именно это он и называл «дневной» и «ночной» жизнью, чтобы хоть как-то объяснить себе этот странный переход. Иногда ему казалось, что правы были те, кто считал, будто всё – есть сон: явь – сновидение наяву, а сон – сновидение во сне. Наверное, поэтому ему нравились такие писатели, как Хаксли или Уилсон, призывающие шагнуть за грань повседневного опыта и погрузиться в неверную и тонкую игру галлюцинаций. Да, свобода спящего безгранична, но он понимал, что об этом, проснувшись, лучше забыть. Здесь этого не существует, не может быть той свободы. И лучше всего это чувствуешь, когда, независимо от того в каком месте пребывает в данный момент твое сознание, а значит – твои мысли, ты должен выйти из своего внутреннего пространства. А далее: сесть в машину и ехать в направлении клиники, где тебе уже будет ни до чего, кроме конкретных людей, которым необходима твоя помощь. Ведь ты – спасатель или так, по крайней мере, позиционируешь себя сам. Обязан соответствовать. Кирилл нисколько не сопротивлялся такому положению вещей. Он четко разделял и различал эти две составляющие стороны своей жизни.

И сегодня у него был непростой день, к тому же намечалось ночное дежурство, и неизвестно будет ли оно спокойным, но уж точно, что о полноценном сне мечтать не приходилось. В такие дни он практически отключал мобильный телефон, таким образом, отключая себя от той жизни, что происходила за окном ординаторской и операционной. Иногда между операциями остается мало времени для отдыха, и тогда, как у спортсмена, включалось второе дыхание, как шутил он, говоря своим помощникам: «Ну, что – пошли на второй круг?». Он привык уже к таким нагрузкам, научившись со временем отдыхать на ходу, как он называл тот перерыв, когда можно было перекусить или просто выпить чаю, а употребление кофе он переносил на ночь, если оставался на дежурство. Но когда приходил домой, у него получалось быстро переключаться на другую волну, где тело его расслаблялось до такой степени, что он терял его из виду, переставая контролировать все, что с ним происходило как будто автоматически. Физическое состояние уже не имело значения, так как он становился невесомой мыслью о себе самом. И эта мысль постепенно растекалась в некое светлое пятно, расширяясь до бесконечности пустоты, в которой не было ничего и одновременно заключалось все, потому что она являлась как бы границей. А за ней возникал другой мир, следующий за тем, из которого он выпал в состояние свободного полета, а за этим миром существовал еще другой, а за ним третий, и так они вложены друг в друга, что кажется, будто это один единственный мир.

Этот мир и я вместе с ним – лишь сон Бога, – подумал он, переходя из света в тень. Неужели эта дремучая тьма мне только снится? Или я спал раньше, а теперь напротив проснулся? Его мысли путались при переходе из одного состояния в другое, как будто из одной реальности в другую. Да, сон – это такая же реальность, но не похожая на ту, к которой я привязан своей пуповиной, как был когда-то привязан к своей матери. И та – материнская реальность просто досталась мне по наследству, не я выбирал ее. А то, что мне снится – это всё я. И все мои сны всегда только обо мне самом. Эта мысль была последней ниточкой, связывающей его с дневной жизнью. Дальше – ночь. И погружение в нее до самого дна, хотя дна не существовало.