– Ты представляешь, Кирилл? Какого хрена грузины должны умирать? Нравится украинцам продаваться своим хозяевам – пусть делают, что хотят, а мы повторять этот бред не будем. В России около половины миллиона грузин живет, по негласным подсчетам. Кому плохо от того? Только этим упырям, которые хотят все вокруг России разжечь, чтобы пылало.

– Ты прав. Теперь вот к Молдавии подбираются. Я одного не понимаю, Артем, неужели народ правда верит в то, что кто-то хочет их осчастливить просто так, а не купить? Главное – играют на тонких струнах души – на свободе. Всем же ее не хватает: только кликни – побегут. Парадокс, что все считают виновником в ее отсутствии либо одного человека, либо нацию какую-то. Но ведь рядом с тем человеком множество других людей имеется, которые эту свободу представляют иначе и поддерживают его (не все же только из-за страха). Если взять худшее – сталинские репрессии, то, как писал Довлатов: «…а кто были те 4 миллиона людей, написавших доносы?». Не все так однозначно. В самом человеке это есть: я лучше, я достоин лучшего, в отличие от соседа. Вот и вся свобода. Не понимаю, почему нужно искать причину. Хочешь жить в другой стране – живи, нет, нужно свою страну изгадить словами всякими и деяниями. Понятно же, что твои представления о свободе связаны с чем-то конкретным, чего тебе не хватает здесь, как, например, ездить на машине с 16 лет, как в Америке, или с бизнесом там не такие глобальные проблемы, но к чему приплетать сюда свободу, демократию и прочее. Везде свои плюсы и минусы. Свобода не бывает абсолютной, как и все в этом мире. Каждый выбирает, что для него важнее. Мне из многого того добра ничего и даром не надо.

– Мне тоже. Я приезжаю в Тбилиси, от одного запаха приправ дурею, и все меня знают как будто. В Питер возвращаюсь – тоже родина, видимо две половинки генетически срослись.

Они говорили об этом буквально перед тем, когда собирались идти в операционную, но сейчас молчали: то ли думали, то ли молились, как умели. Возможно, что так и было. В то же время такая поза хирурга это еще и готовность номер один, и возможность сосредоточиться (у кого как). А потом – старт. И полетели: скальпель, зажим, другие разные слова, с завершающим словом «шьем». И выдох – долгий, успокаивающий.

А когда заканчивается день, ты снова попадаешь в машинный рой, и тут – как повезет, но в любом случае окажешься дома. И заполнишь свой вечер тем, что выберешь по настроению. Или уйдешь из дома прогуляться, или завалишься в гости к кому- нибудь в качестве сюрприза, особенно интересно, если этот сюрприз все-таки обрадует. А может быть, просто устроишься на диване с книгой и незаметно перестанешь концентрироваться на тексте, и это будет означать, что ты уснул.

…И на этот раз снова была Древняя Греция и храм Асклепия. Кирилл медленно шел по каменным плитам, стараясь запомнить все как можно лучше. Он чувствовал необычный подъем внутри, как сейчас сказали бы, особую энергетику, исходящую, казалось, от самих стен храма, которую он впитывал в себя, называя ее жизненной энергией, что само по себе не требовало уже никаких объяснений. Ему казалось, как будто воздух становится плотнее, и вот-вот может приподнять его и удержать над землей. Нужно идти вперед и ни в чем не сомневаться, – говорил он себе, ибо сомнения делают нас слабее. И мы теряем свою силу не потому, что больны, а наоборот: больны, потому что теряем свою силу.

Он был, словно путешественник, попавший сюда совершенно случайно, и ничего не знающий об этом месте, где происходит какая-то жизнь, далекая от той, которая была известна ему. Эти мраморные ступени, эти тяжелые колонны, эти, будто из одного монолита здания, уходящие на такую высоту, что невозможно было представить, кто и как возводил их. Особенно впечатляло его само святилище, под которым с западной стороны портика находился дополнительный этаж. Кирилл спускался туда по наружной лестнице, обнесенной подпорными стенами. Это место называлось «абатон». Именно там люди, пришедшие за исцелением, проводили ночь. И сам он тоже побывал в нем, как будто кто-то перенес его туда неизвестным образом через века, промелькнувшие, как минуты.

Кирилл думал о том, почему именно ему дано было все это увидеть? Может быть, есть какая-то связь с тем, что я – врач, а значит потомок Асклепия, через самого Гиппократа, клятву которому давал, приступая к врачеванию после учебы в медицинском институте? Но кто из студентов задумывался тогда, по какой причине столько времени этот ритуал повторяется из года в год? И Кирилл тоже никогда не думал об этом. Но сейчас свои сны он не мог воспринимать иначе как откровение, данное ему. Сны сами выбирают нас, – считал он, описывая в своей рукописи то, что увидел, пребывая в состоянии сна. Ему врезались в память слова, которые прозвучали там, хотя он не мог вспомнить того, кто их произносил: «Исцеление человека лежит через его духовное возрождение». Сам же он так никогда не думал, по привычке разделяя тело и дух. Но процесс исцеления в храме происходил удивительным образом, потому что подобное врачевание было абсолютно неизвестно современной медицине. Да и выглядело бы это сейчас, по меньшей мере, странно, – считал он, погружаясь в ту ночную реальность, которая была похожа на какой-то другой мир, о котором он знал только то, что это называется сном. Но для чего нам снятся сны? Есть ли в них вообще какой-то смысл, кроме того, что меняются картинки, иногда как будто никак несвязанные между собой? Именно поэтому у Кирилла возникло желание интерпретировать их, так как он не верил в случайность и хаотичность подобной информации, а то, что это была именно информация, он не сомневался. Легче всего пренебречь тем, чего мы не понимаем, – считал он. И смотрел свой сон с продолжением. Он уже и не помнил, когда именно все началось. Но проснувшись утром, каждый раз думал, что это было последнее сновидение о той истории, свидетелем которой он стал.

А сон возвращался к нему опять, начинаясь с того места, где как будто была поставлена точка, но путь продолжался. И это был путь к храму, являясь частью самого ритуала, как теперь понимал он. К тому же, идти туда нужно только пешком, откуда б ты не шел, и сколько бы времени тебе не пришлось затратить на это. А когда, наконец, цель была достигнута, необходимо было принести жертву, и только после этого, уже лежа на шкуре того жертвенного животного, больной погружался в храмовый сон. Это было лечением при помощи сновидения. Греки же называли такое сакральное действо Enkoimesis. Инкубация. Своеобразная терапия, как позже объяснял сам себе Кирилл, будучи все-таки врачом, и желающий понять, как это связано в первую очередь с медициной. Итак, в абатоне – в крытых галереях, проходящих вдоль стены храма, страждущие готовились увидеть свой вещий сон, перед этим произнеся молитву богу Асклепию и попросив его явиться для того, чтобы исцелить их. Иногда Асклепий давал им во сне конкретные рекомендации, но мог и просто посоветовать искать причину болезни в плохих поступках, в образе жизни, а может быть в чертах характера данного человека. Ведь все взаимосвязано, как считали древние. И театр, и музыка, и погружение в тишину – все считалось необходимым для того, чтобы привести мысли в определенное состояние – подобное очищению. И как раз для достижения этого существовали разные способы. Возможно, были использованы и какие-то одурманивающие курения, как считал Кирилл, судя по своему собственному состоянию, когда он очнулся от сна. А может быть, при хирургических операциях они использовали сон как анестезию, в которой присутствовали снотворные вещества, подобные опиуму? Да, он не мог не думать об этом, как и о том, что дело было не только в медикаментозном влиянии. Инкубация – это нечто большее, чем просто медицинская техника, одна из многих. Он не мог понять, что именно позволяло человеку испытать четвертое состояние сознания, которое отличается от сна со сновидениями и от сна без сновидений. Оно так же было отличным от обычного бодрствования, находясь за пределами этих трех, если верить индийской традиции. Самое интересное, что оно соответствует представлениям современной нейрофизиологии. Так что же это на самом деле? – спрашивал он себя. Сон как дверь в бессознательное? И он пытался ухватиться за эту мысль и понять ее до конца, но у него никак не получалось, словно туман упал перед ним, не давая разглядеть, что там вдали. Да, Кингсли описывает это как «самосознание» и сравнивает с состоянием самадхи, которое достигают продвинутые йоги. А здесь жрецы в данном случае выступают в роли проводника по лабиринтам сновидений. Кстати, это искусство передавалось по наследству, как было известно ему, он уже не помнил, откуда.

Но вначале пациент должен был увидеть сон, во время которого к нему приходил сам бог Асклепий и сообщал, чем он болен, и объяснял, как следует лечить ту или иную болезнь. А сновидец после пробуждения рассказывал свой сон жрецу, и тот уже интерпретировал его образы в виде диагноза, ведь больной был обычным человеком, и не всегда мог понять, о чем говорил Асклепий.

Однако попасть в Храм сна оказалось не так просто, как понял Кирилл, потому что требовалось основательно подготовиться к этому. И кроме естественного омовения следовал многодневный пост, который длился от нескольких дней до нескольких месяцев, в зависимости от того, насколько был нечист в духовном плане человек.

Для Кирилла все казалось необычным, когда он шел по храму в комнату сна, стараясь все запомнить как можно точнее. Странным он посчитал и то, что жрецы содержали в клетках змей, и они же были изображены на стенах храма. А неядовитым змеям даже разрешалось ползать по всему пространству в пределах этого места. Их не боялись, напротив, пришедшие за исцелением люди, считали, что если змея прикоснется к ним, то они станут здоровыми. Так называемый, храм сна был заполнен змеями, которые находились повсюду, и было страшно нечаянно наступить на них. Но больше всего Кирилла поразило даже не это, а сама подготовка к лечению. В Святилище звучала музыка: играли на арфе и на лире, словно ты попадал в мир звуков, наполняясь ими до края. Он понимал, что это тоже было необходимо для очищения, а правильнее сказать: музыку использовали для введения пациентов в нужное психическое состояние, подобное внутреннему освобождению от всего мирского, чтобы таким образом вернуть человеку целостность, потерянную им, из-за чего и случилась болезнь, как считали храмовые целители. Для Кирилла все это было откровением: целитель и врач – это будто две разные профессии, как сказали бы сейчас. Целитель делает человека цельным, то есть, духовное и физическое входят в соединение друг с другом, и больной исцеляется. Да, Асклепий, будучи сыном самого бога Аполлона, приходил к страждущим во сне и касался рукой больного места, как утверждали сновидцы. Может быть, этот храмовый сон являлся своего рода гипнозом, – думал Кирилл, оставаясь все же человеком своего времени и пытаясь найти логическое объяснение тому, что не имело ничего общего с логикой, так как не подчинялось законам материального мира. Но вместе с тем в лечении использовались и методы знакомые ему, такие как кровопускание, массаж, грязевые ванны, а так же, неиспользуемые ныне в медицинской практике, такие как: втирание в кожу благовоний, что заменяют нам всевозможные мази. А самым интересным для него, как хирурга, было то, что в то время проводились сложные операции, например, удаление катаракты. Найденные медицинские инструменты: ланцеты, ножи, зонды, пинцеты и всевозможные иглы, не давали усомниться в том, что они умели многое. Да, храмовые лекари лечили не только медом и молоком, травами и водолечением. Гиппократ, например, пытался лечить даже эпилепсию. Однако там считалось, что прежде чем оздоровлять физическое тело, необходимо было исцелить душевные травмы, что само по себе было для Кирилла открытием. Значит, эту храмовую медицину можно было бы назвать клиникой неврозов, в своем роде, – думал он, понимая, как это далеко от того, чему учили его.

Он хотел запомнить все, что видел и унести с собой, не растеряв по пути ничего, словно именно для этого он был послан сюда, чтобы узнать сокрытые временем тайны. Хотя он так и не смог понять, откуда узнал, например, о том, что находившийся там источник, существует и сейчас, и что в жаркое время он пересыхает? Кто сообщил ему о том, что придворный врач Марка Аврелия Гален использовал его для лечения своего подопечного? Об этом Кирилл не мог знать до своего путешествия в это удивительное сновидение, в котором он, подойдя к вратам храма, прочитал: «Каждый, кто входит в священный Храм, должен быть чист. Чистота – это никаких мыслей, кроме как о священном». Почему же мне была дана возможность прикоснуться к этому миру, мне – человеку, не достигшему той духовной чистоты, о которой было написано на вратах Храма? – думал он, входя в маленькую комнату для сна, куда не проникал свет. Он находился там один, проводя отведенное ему время под непрестанное пение неизвестных ему гимнов и под шуршание змей, ползающих рядом. Он не помнил, сколько дней провел в комнате. Казалось, что это был один непрерывный день или одна непрерывная ночь, хотя он не мог судить, когда заканчивался день, и начиналась ночь, так как все время находился в темноте. И только в последний вечер, как почему-то решил он наугад, зажглись светильники. В этот момент он очнулся, то есть, проснулся в своем сне, и был уверен, что узрел бога, но почему-то в виде некой расплывчатой фигуры похожей на тень. Некоторые пациенты говорили, что они видели его в образе ребенка или старика, или даже какого-то животного. Наверное, это зависело от самого человека, может быть от его готовности увидеть что-то конкретное. Кирилл хотел спросить об этом у жреца, которому рассказывал свой сон, но не успел, так же он не успел услышать, как его сновидение интерпретировал жрец, потому что проснулся как раз в этот момент. И уже здесь – в своей квартире, где было темно из-за опущенных штор, как в храме Асклепия.

Ему было жаль, что он не услышал того, что мог поведать жрец. И теперь пытался сам интерпретировать свой сон. Асклепий в виде тени? А что такое тень? Может быть это то, что мы не принимаем в себе самих и даже отвергаем? И значит, не так уж не прав был Фрейд, говоря о подавленных чувствах, эмоциях… Тень состоит из всего того, что когда-то было мной вытеснено из сознания и загнано глубоко внутрь. К тому же, мое отношение к религии и божеству, пусть даже и к древнему, такому как Асклепий, не позволило мне увидеть больше. Мне было дано узреть лишь его тень. Или это была моя собственная тень, которая блуждала там, пока я спал? Кирилл не знал еще, как объяснить себе это, перебирая разные варианты, связанные с образом тени. Слишком все было необычно для его рационального ума, слишком запутано. Как ни странно, но ему казалось, что теперь он понимал об этом меньше, чем когда-либо, как будто знания не делают нас мудрее, а лишь приоткрывают бесконечность нашего незнания.

О своих странных сновидениях Кирилл никому не мог рассказать, потому что не надеялся быть понятым. А может быть он в глубине души сомневался в собственной адекватности, так как почему-то был уверен, что подобных снов не видит никто, по крайней мере, из его знакомых. Получалось, что автоматически он уже исключал себя из общего числа нормальных людей, не задумываясь над тем, что само по себе это уводит его куда-то в другую сторону от обычной, привычной жизни. Он не думал об этом. Или боялся думать? Мало ли что снится людям? – говорил он себе в минуты сомнений, словно успокаивая самого себя тем, что ничего необычного не происходит. В конце концов, в его жизни ничего не изменилось, что могло бы настораживать и наводить на мысль о том, будто с ним что-то происходит не так.

В клинике ему присвоили титул «лучший хирург года». Он с иронией относился к самой процедуре, казавшейся ему абсурдной. Кирилл не понимал, зачем это было нужно, и не чувствовал в связи с этим никакого внутреннего удовлетворения, потому как все, что он делал было естественным для него, ибо ничего другого он делать не умел. Это все равно, что гордиться тем, какого цвета у тебя глаза или волосы, данные от рождения. Так он считал. Но было необходимо как-то эмоционально отреагировать, ведь другие от него этого ждали. Ну, что ж: поблагодарил за оказанную честь и сказал дежурные слова о том, что это общее дело, и так далее. Но на душе было почему-то противно. Ведь он считал себя «спасателем», а это не требует никаких поощрений, потому что ты есть то, что ты делаешь. Он не мог отделить свое дело от себя. К тому же, самолюбование отсутствовало в нем напрочь. Поэтому всеобщее признание ничего не изменило ни в его работе, ни в его отношении к ней.