2.

«– Надо ли обращать внимание на сны? Можно ли их толковать?

– На все надо обращать внимание, ибо все можно толковать».

Герман Гессе

На острове Кос в храме бога медицины Асклепия обучался Гиппократ, считавшийся потомком этого бога, хотя сам Асклепий (в римском варианте – Эскулап) познавал искусство врачевания у кентавра Хирона, который был мудр и необычайно добр, в отличие от других кентавров, слывших пьяницами, и к тому же не питавших любви к людям. Хирон жил на горе Пелион, что находится на юго-востоке Фессалии. Что же касается существования самого Асклепия, то это подтверждает Тацит в «Анналах», где пишет о том, что Асклепий путешествовал по всей Греции и лечил людей, а на острове Кос создал свою школу, в которой обучал врачеванию. И многие считали, что он мог не только исцелять, но даже воскрешать из мертвых, и что секрет подобного чуда заключался в крови Горгоны, а кровь ее передала ему сама богиня войны Афина. О том, что он умел возвращать людей к жизни, говорил и Ферекид – один из семи особо почитаемых древнегреческих мудрецов, утверждавший, что Асклепий воскресил всех жителей Дельф, ибо именно там находился храм его отца Аполлона. Матерью же Асклепия была Коронида – одна из самых прекрасных нимф. А сам он считался отцом знаменитого врача и хирурга Махаона, который сражался в Троянской войне на стороне ахейцев и исцелял раненных воинов. Вот и у Гомера Агамемнон говорит о нем:

 
«Шествуй, Талфибий, и к нам призови Махаона мужа
Смертного, рати врача; Асклепия мудрого сына…»
 

Известна история о том, как Асклепий впервые воскресил живое существо, но это, как ни странно, не имело ничего общего с кровью Горгоны. Эта версия события, скорее всего, появилась из народной легенды, которая передавалась из уст в уста на протяжении веков, делая образ бога близким и понятным для обычного человека. Миф это или правда теперь никто не может сказать, как и то, был ли он богом или просто хорошим целителем, оставшимся в памяти людей благодаря своему необыкновенному дару.

Однажды Асклепий шел, опираясь, как обычно, на свой посох, и вдруг вокруг этого посоха обвилась змея, которая напугала его. От страха, что она ядовита, и может его ужалить, он убил ее. Но тут же появилась другая змея, и во рту у нее была какая-то неизвестная ему трава. Асклепий взял эту траву и с ее помощью оживил убитую им змею, пожалев уже о том, что подверг ее смерти. Ведь он был врачом, дело которого – спасать, а не лишать жизни. Случилось это на острове Крит, и трава та была критской. Считалось, что используя именно ее, он воскресил сына царя Миноса. Известно так же, что Зевс разгневался на него за это, ибо только ему было подвластно лишать или даровать жизнь. Однако вскоре он сменил гнев на милость, оживив Асклепия, и закрепив за ним это право – совершать воскрешение. Но образ змеи все равно остался в памяти, и, наверное, поэтому его представляли в виде змеи, так как считалось, что она имела уникальную возможность возрождаться, меняя свою кожу. Так, по крайней мере, думали древние греки. С тех времен символом Асклепия стала змея и чаша, что до сих пор является так же и символом медицины, хотя не очень многие знают об истоках этого неизменного атрибута. Его корни – из тех времен, когда потомок Асклепия Гиппократ жил и лечил людей на острове Кос в 460 году до нашей эры, а еще раньше отец его Аристотель был лекарем у Македонского царя. Так передавалось искусство врачевания от отца к сыну, беря свое начало от самого бога. А места, в которых лечили людей, и где происходило обучение искусству врачевания, стали называть асклепионами. В Древней Греции таких храмов медицины, где можно было получить подобные знания на практике, насчитывалось до 300. Но более выдающийся из них был на острове Кос, а так же известен храм в городе Эпидавре, что находится в 150-ти километрах от Афин в сторону северо-востока. Теперь это руины, но на останках Эпидавра еще уцелели три мраморные плиты из тех времен. Сохранились даже имена около семидесяти пациентов, и даже их истории болезни, а так же медицинские инструменты, которыми совершались различные манипуляции, включая хирургические. Такие храмы строились в определенных местах, где, казалось, сама природа помогала больным. Хороша для этого была кипарисовая роща, воздух которой был лечебным, а минеральный источник, находившийся рядом, делал это место притягательным для тех, кто искал исцеления. Здесь же, кроме этого, имелась баня и гимнастический стадион, так как древние греки считали физические упражнения обязательными для здоровья. Но большое внимание уделялось как раз духовному развитию, поэтому там была библиотека и театр, который сохранился до наших дней лучше всего. А у подножия с целебной водой находился Акрополь Пергама, от которого шла дорога, и вдоль нее тянулась колоннада с перекрытиями. Сам же Пергам являлся долгое время столицей Пергамского царства. Это был большой, красивый город, с улицами до 10 метров в ширину, выложенных камнем. Но главной улицей считалась та самая дорога, что начиналась у южных ворот и вела к акрополю. По левой стороне ее находилось святилище Афины, к которому с северной стороны примыкала Пергамская библиотека, известная во всей Греции. Спустившись же из святилища Афины на 25 метров вниз можно было попасть на террасу, где имелся Большой алтарь Зевса. Именно в Пергаме родился Гален, ставший личным врачом римского императора Марка Аврелия, но еще до того находившийся в школе гладиаторов у Верховного жреца Азии, и говорили, что с помощью Галена смертность гладиаторов снизилась в 12 раз за всю историю гладиаторских боев.

Кирилл видел эти места во сне, вернее, в нескольких снах, которые продолжались какое-то время и шли подряд каждую ночь. Он даже записывал эти сновидения, чтобы ничего не упустить, так как память – вещь ненадежная. А свою рукопись, как называл это он, потому что действительно писал от руки, полагая, что тайну доверять компьютеру нельзя, Кирилл именовал так: «Ночь в храме Асклепия». Пожалуй, это было наиболее точное название, потому что все увиденное и пережитое там, он хотел сохранить в своих воспоминаниях, возвращаясь к ним всякий раз, чтобы попытаться понять, что же случилось с ним на самом деле в этом удивительном месте, о котором раньше ему ничего не было известно. Его рукопись предназначалось только ему, но если бы он хотел написать об этом книгу, используя тоже название, то не стал бы интерпретировать свои сновидения. Это была бы книга-загадка, а не разгадка, каковым является сонник. В ней было бы больше вопросов, чем ответов, потому что он хотел бы вызвать интерес к сновидениям, как и к этому миру, который кажется привычным до такой степени, что человек теряет к нему интерес и уходит в виртуальный, не понимая, что этот – более фантастический, чем принято о нем думать. А сны являются продолжением его, как считал Кирилл, и в них так много странного, что впору считать их виртуальной реальностью, которая круче той – компьютерной, искусственно созданной, и являющейся, по сути, всего лишь игрой в жизнь. А мир сновидений позволял увидеть человека глубже, словно заглянуть в глубокий колодец, на дне которого плавают звезды, отражаясь в его воде, потому что сон – это выход за рамки нашего представления о себе, как считал Юнг.

Кириллу казалось, что его сновидение о храме Асклепия было настолько явственным, словно все виделось им наяву, и происходило прямо сейчас перед его глазами. Похоже, что время играло им, определяя в какие-то временные отрезки и в такие места, где он никогда не был. Или все на самом деле случалось с ним? Но когда? Он был уверен, что ничего не мог знать об этом, если даже предположить, что существует некая генетическая память, что само по себе нереально, ибо никаких научных доказательств этому не существовало. Однако он помнил подробности, о которых мог знать только тот, кто был там. Например, откуда-то ему было известно, что сам храм возведен архитектором Феодотом. И что здание строили из пороса и мрамора. К тому же, он своими глазами видел внутри храма статую Асклепия, которая вся была из слоновой кости и золота. Да, это он хорошо запомнил: бог Асклепий сидел на троне, и одной рукой держал скипетр, а другая рука его лежала на голове змеи. Пол был устлан черно-белыми мраморными плитами, и в одной из плит находилась копилка, которая была встроена в фундамент для того, чтобы в нее через пасть бронзового змея бросали дар для бога. Всё это было похоже на то, будто перед ним прокручивают кадры какого-то фильма, однако, он не просто видел, но ощущал даже запахи, что вообще казалось невероятным для того, кто видит сон. Как можно было запомнить такие подробности, он не понимал сам.

Его путешествие в мир сна, где как будто хранилось все, что когда-то происходило на этой земле, объяснить можно было только тем, что его подсознание принадлежит не только ему одному, а существует нечто общее для всех, вроде архетипа, о котором говорил Юнг. И он же считал, что сон является отражением этого коллективного бессознательного. Именно об этом думал Кирилл, говоря о едином подсознании. Можно назвать это информационным полем, что современному человеку привычней, но понятнее от этого точно не станет. Кирилл полагал, что подобные знания могут приходить оттуда именно через сон. А каким образом еще? Может быть, через творчество? Когда уже запущен процесс творения, и то, что называется вдохновением, правильнее было бы называть считыванием информации непосредственно из источника: безграничного, вечного – Всевышнего. Никто не знает, как на самом деле мы связаны между собой, и как с нами связанно все в этом мире, созданное возможно из одной живой клетки, из которой рождались звезды, океаны, деревья, птицы, звери и люди, как из одной клетки рождаются клеточки органов, создающие плод, который станет потом человеком. Как врачу ему были более понятны такие аналогии, но распространить их на весь мир, рожденный, якобы, таким образом, даже для него было слишком смелым шагом. Хотя он и считал, что парадоксально мыслить – это значит немного отклоняться от курса и лететь в неизвестность, что позволить себе может не каждый, но только так появляется что-то новое. А иначе человечество остановилось бы в своем развитии. Однако никто не смог бы поверить тому, что он способен заглянуть в тонкую щель между мирами, находясь в пограничном состоянии, как называл сон Аристотель. И в этом он был согласен с ним, не принимая другое его утверждение о том, что сон – это физический феномен, а видения во сне, якобы возникают в результате отражения на внутренней поверхности век исходящих из глаз лучей света. Кириллу, как хирургу это казалось невероятным, как и описываемое им некое прозрачное тело, которое находится между глазами и воспринимаемой вещью, и является определяющим звеном в отношении видящего и видимого. Хотя, ход мысли был интересным, потому что связь между теми понятиями – это Космос – единство – соединение – взаимодействие всего со всем. Он и сам задумывался над этим, но не умел выразить словами, так же как не мог объяснить, что значили для него сновидения. Он просто жил в этих двух состояниях, надеясь, что когда-нибудь сможет понять смысл того, что хочет ему сказать этот странный мир снов, в который он погружался, словно нырял на самую глубину, задержав дыхание, еще не зная того, что будет дальше…

А потом приходило осознание того, что мир опять изменился, как это случалось каждый раз, когда наступало утро, и через трещину в шторах пробивался свет нового солнца. Почему он назвал трещиной то, что было всего лишь просветом между двумя шторами? В первые минуты после пробуждения эта реальность имела как будто большую плотность по сравнению с тем ощущением легкости и невесомости, которую он испытывал во сне. Да, если исходить именно из внутреннего ощущения, наш мир – тяжелее и в физическом смысле и, может быть, это как-то отражается и на отношение к нему в целом. Когда мы говорим, что жизнь тяжелая, мы же не имеем в виду ее вес в килограммах или тоннах, но все равно говорим именно так.

Кирилл хорошо понимал разницу между этими двумя реальностями: дневной и ночной, и воспринимал как данность те физические законы, которые существуют и там, и здесь, где он просыпался. Да, они настолько отличались, что их невозможно было даже сравнивать между собой: только принимать все, как есть. И он ничего не имел против того, что на утренней пробежке, отталкиваясь от земли, чувствовал некую пружинистость в ногах: это доставляло удовольствие. Его тело: сильное и все еще молодое, принадлежало ему, в отличие от восприятия себя в ночном мире, где ему ничего не принадлежало, да и сам он как будто не был там своим. Именно это Кирилл чувствовал всегда, что и помогало понимать, где именно он находится в данный момент.

Утренний воздух, еще не согревшийся в полной мере, источал аромат морской свежести, хотя море было далеко от того места, где он бежал, сняв майку, чтобы принимать кожей чуть влажные прикосновения ветра, летящего следом за ним и даже обгоняющего его на финише, которым считалась дверь парадной. А дальше были поспешные сборы на работу, и шумный город, обнаруживший вдруг такое количество машин, что казалось – они занимают все свободное пространство, зрительно отодвигая бесконечную цепь зданий, прижавшихся друг к другу. Это – Петербург, город, любимый Кириллом, с которым он никогда не сравнивал другие города, в которых бывал, включая европейские (красивые и по-своему интересные), но неповторимым всегда оставался только Питер, как неповторимым бывает родной человек. В этом смысле Кирилл был счастлив: он как будто внутренне совпадал с этим городом, и считал, что у него с ним взаимная любовь. Он не хотел бы жить где-нибудь еще, если бы предложили на выбор. И дело не только в понятии Родины, скорее – в единении тебя с тем пространством, которое ты считаешь своим. Все остальное ощущалось как бы со стороны: ты мог восхищаться, любоваться, оценивать степень комфорта, погоду, окружающих тебя людей, даже иметь желание вернуться в то место снова, и порой ностальгировать, но это было связано исключительно с тем, что ты там испытывал, какие хорошие моменты вписались в твою память. Ты на самом деле скучал по этому, и хотел вернуть это. Но бывало так, что возвращаясь туда, ты разочаровывался вдруг, хотя в городе самом ничего не поменялось. И в том было различие с Петербургом: сюда ты мог приехать в любую погоду, промокнуть под дождем, замерзнуть от мороза, потому что был легко одет, возвращаясь из какой-нибудь теплой страны. Ты мог долго искать свой чемодан, почему-то не попавший на ленту, а какая-то тетка, которую ты нечаянно задел, могла наорать на тебя или какой-то частник в аэропорту попытался заломить цену за проезд, и ты потратил кучу времени, пока нашел машину, с которой определился еще в самолете, подлетая к городу. Что на это мог сказать ты? Только одно: «Ну, здравствуй, Питер…». Кирилл ничего не ждал от него, как ждал от других прекрасных и разных городов. Он просто жил в нем, а правильнее сказать – жил им. И все, что здесь происходило: радовало или огорчало, успокаивало или злило – не имело никакого значения, то есть, не в силах было изменить его отношения к этому городу. Потому что это являлось обычной жизнью, в которой бывает все. А город всего лишь отражал ее, как небо отражается в Неве, и какое небо – такого цвета и вода в ней. В общем, Питер был одним из того немногого, что он воспринимал своим.

Своей для него была и работа: он не мог представить себя никем другим, когда завязывал повязки на бахилах или тщательно мыл руки перед операцией, словно полируя до блеска кожную поверхность. И так – каждый день: ты подходишь к операционному столу, сгибаешь руки в локтях и поднимаешь их пальцами вверх. Такая стойка. Он как-то спросил у Артема, с которым работал вместе ни один год:

– Тебе не кажется, что это похоже на позу молящегося человека? Такая бессловесная – немая молитва.

– Да, что-то в этом есть такое, – ответил он.

А может так делали древние врачи – потомки Гиппократа? Или адепты бога Асклепия, совершая свой ритуал перед тем, как начать священнодействие, касаясь тела человека, нарушая скальпелем целостность его кожи – разрезая живую ткань? Но об этом он не стал говорить Артему, только подумал сам. Хотя с Артемом можно было поговорить о многом, потому что он умел слушать, вернее, внимать, и казалось, ему интересно все. К тому же они были давно знакомы, и многое знали друг о друге. У Артема отец был грузин, а мама русская, и какое-то время, начиная с рождения, он жил в Тбилиси, потом учился в Петербурге, и остался здесь, но часто ездил в Грузию А сегодня он сообщил Кириллу радость, что теперь ему не нужна виза, чтобы поехать туда. И хорошо, что отношения между странами стали улучшаться.

– Я рад, что грузины оказались умнее и не повелись на давление гегемона, – ответил Кирилл.

– У меня знакомый есть в высших кругах, так он рассказал, что эти борцы за демократию вообще никого за людей не считают: прямым текстом говорят, что грузины должны второй фронт открыть и воевать с русскими, а за это их возьмут и туда, и сюда. Короче, за горло они только могут взять. Прямым текстом лепят. Приятель спросил у этого деятеля:

– Сколько времени продержится армия грузинская против русских?

– Дня 4.

– Нас всего около четырех миллионов.

– Ну, всех не убьют, уйдете в горы и будете оттуда продолжать воевать.