А жизнь – есть жизнь! Трусливый ты или храбрый, какое ей до этого дело? Она требует от тебя действий.

Ни «тоской по вечному и трагичному», ни застольем не отгородиться от настырного и прекрасного ветра по имени – жизнь!..

И когда Виктор Боков делает, порой, неверные или не совсем точные шаги, нетрудно понять, что это все – во славу жизни:

Я в сетях

Я в силках

Я в твоем огневом лабиринте.

Я горю.

Я обуглен

Я пепел —

Скорей уберете!

Тут, конечно, больше наивного и смешного, чем серьезного. А сопоставление «температуры» любви и «температуры» лабиринта надуманно, неорганично и чуждо для естественного и быстрого поэтического шага Виктора Бокова.

Но не по «лабиринтам» ценится поэт, не по ложбинкам определяется взлет поэта, а по его преодоленным высотам.

Главное в творчестве Виктора Бокова – это та завидная неистощимость, с какой поэт живет и работает. Отсюда и его русское гостеприимство, с которым он встречает каждое появление новой даровитости.

Помню, в Челябинске он возвышенно называл имя Вячеслава Богданова, тогда молодого поэта, рассказывал о нем со сцен техникумов и институтов, привез в столицу имя поэта, упоенно, как свои, читал его стихи…

Так может поступить только человек, убежденный в собственной талантливости и правоте, как подтверждает эту мысль сам же Виктор Боков:

Сном праведника спит поэт.

Сном древних стен и древних башен,

И наведенный пистолет

Его безумию не страшен.

Он не убил, не обманул,

Не покривил душой ни разу,

В пустых словах не утонул,

Не разменял добро и разум.

Я не вижу необходимости демонстрировать рост поэта из книги в книгу. Ныне Виктор Боков в строгой форме, сделанное им – видно издалека, а намеченное – не страшит, а лишь призывает.

И когда прихлынут счастливые мгновения – задохнется сердце поэта полнотой и обилием жизни. Ведь биография его так схожа с биографией времени!

Характер поэта – характер времени, молодой и крепкий, дерзкий и шутливый:

У тебя на губах горчинка.

– Что с тобой?

– У меня морщинка!

– Не расстраивайся, мой друг,

Не такой это тяжкий недуг!

– Где она?

– Видишь, вот она слева.

И когда она, подлая, села,

Как же это я не досмотрела,

Неужели, когда я спала,

Она молодость отобрала?

Конечно, читатель улыбнется нарочитой утешительной интонации автора, способности говорить с тончайшей иронией, с ободряющей заботой с близким человеком. Это стихотворение настолько оригинальное, что трудно не процитировать полностью, ведь тайна стиха Виктора Бокова как раз в этой распахнутой обаятельности, в этой предельно лукавой щедрости и живости речи:

– Успокойся, моя родная,

Я слова молодильные знаю,

Я одно лишь словечко скажу

И лицо твое омоложу.

Мы морщинку твою поборем

Темным лесом, и Черным морем,

И всесильной волшебной водой,

Будешь ты молодой, молодой!

Так от залихватской шутки поэт переходит к протяжной и удалой песне, от беззаботного смеха – к серьезным заботам идущего дня. Потому понятна и нужна поэзия Виктора Бокова студенту и солдату, охраняющему покой Родины, машинисту и педагогу, врачу и леснику, словом – народу:

Коло-коло-колокольчик,

Колокольчик голубой,

Коля, Коля, Николаша,

Где мы встретимся с тобой?

Подвижный в жесте и в шутке, солнечно воспринимающий все живое и доброе, поэт рассказывает нам о живой природе, рассказывает настолько обобщенно, что за природой встают люди со слабостями и достоинствами, то печально-трогательные, то деловито-смешные.

Вот любопытнейшее стихотворение «Сом», оно как бы фокусирует лукавую и мудрую иронию Виктора Бокова:

Жил он в очень глубокой яме,

Под корягами, под соловьями,

Тихо-мирно усами водил,

Сам собою руководил

Там, где бабы стучат вальками,

Он охотился за мальками,

Там, где с хлебом стоит баржа,

Узнавали его сторожа

Берегли они внуков и внучек

– Не протягивать к берегу ручек,

Будет очень большая беда,

Схватит сом – и прощай навсегда! —

Но схватил он однажды спросонку

Неболышую мою блесненку

И давай меня в яму тащить,

Только спиннинг с натуги трещит.

Тон повествования чем-то напоминает устный народный рассказ-пересказ или былину, где сюжет – основа движения и где, как в жизни, легко и просто перемежаются серьезность и безобидная насмешка. А язык стихотворения, как и вообще язык Виктора Бокова, крутой, сочный, народный.

Проследим до конца за судьбою сома-баловня:

Вот уж нас возле берега двое —

Я и сом, как бревно живое,

В воду хочет, а я не дало

– Кто тебе говорил – поборю? —

Еле-еле в мешок его впятил,

Он по мне все хвостом колошматил,

Всю дорогу башкою мотал,

Воздух жабрами жадно хватал,

Бросил я его на соломку,

Отошел от него в сторонку,

Сом раскрыл свою страшную пасть

И признался: – Сильна твоя власть!

Стихотворение это – маленькая поэма! Сила, удаль, буйное ощущение жизни, смекалка, хитрость и доброта – словом, все то, что есть в характере народа.

***

В последнее время в нашей, особенно молодой, поэзии распространилось поветрие «трагичности». Эта «трагичность» присутствует всюду, в капле дождя, в березовой ветке, в застолье.

Нота трагичности Блока, «разросшаяся» в тысячи разнообразных ноток, стала для иных молодых поэтов направляющей линией в их творчестве. Они, как мелкая рыбешка, клевали и цеплялись на «крючки» блоковских тревог и смятений. Разжигание собственного мелкого воображения до некоего призрака, переходящего в состояние почти галлюцинирующих «выкриков души», в «символ-судьбу», в неизбежность. И все это – надуманно, постыдно лениво, а мощная и огромная жизнь, как весенняя Волга, раздвигает берега и течет вольно и далеко:

Песни! Песни в душе! Бой и звон родника,

С водопольем, с морями, с горами братание

И, как мамонт, душа моя из ледника

Начинает немного, немного оттаивать

Это ты, мой спаситель, мой ангел, мой друг,

Спутник милый, так искренне мною согретый,

Мой щемяще доверчивый клятвенный звук,

Долетевший с балкона Ромео – Джульетты!

Я ребенок. Я радуюсь. Плачу. Грущу.

Окликаю тебя с заповедного луга.

А чего я на нашей планете ищу?

Только друга! Единственно верного друга!

Это – горькое признание, может, в минуту слабости, – жалоба, укор, но ведь через какие пороги житейского опыта и человеческого самоутверждения прошла, как прожгла себе дорогу, – эта трагическая мысль о недолговечности счастья в движении вечности, о личном и дорогом.

Такая распахнутость навстречу ветру времени, навстречу солнцу и житейским бурям обязала Виктора Бокова стать мужественным, эпически воспринимающим мир: его историю, его нынешний день. Она, эта распахнутость, наградила поэта истинно народной чертой – жить, как работать, а работать, как жить. И даже военное лихолетье в изображении Виктора Бокова – это не отдельная трагедия, навалившаяся на землю, а часть общей вселенской борьбы за человеческую личность и достоинство, за человеческое чувство любви и радости, благодарности и благородства:

Когда на войне получил я ранение,

Сестре госпитальной сказал, улыбаясь

– Возьми мое сердце на сохранение,

А вовсе убьют – так на вечною память. —

Сестра посмотрела серьезно, внимательно,

Обшарила шрам, зажитой и зашитый:

– Уж лучше мое забери обязательно,

Оно тебе будет надежной защитой! —

И я согласился. И тут же, не мешкая,

Взял сердце: – Спасибо, сестрица, огромное! —

И снова в окопы. Но пуля немецкая

Меня с той минута ни разу не тронула.

Все небо пылало огнями салютными,

Победную радость весна принесла нам.

Я правду сестре говорил абсолютную,

Когда ее сердце назвал талисманом.

Стихотворение-рассказ, стихотворение-повесть. Умение Виктора Бокова передать в сюжетной форме самые, казалось бы, личные размышления, – удивительно. Это умение и привело его на поле эпических поэм, где молодецки развернулись его порывы, расковалась его речь, заговорила ритмическая музыка строф, обращенная к израненной, но на веки вечные родной и незаменимой земле:

Шли по тебе пахотники,

Шли по тебе лапотники,

Шли по тебе коробейники,

Шли по тебе корабельщики,

Ты их ютила,

Ты их любила,

Ты им квасу

К доброму часу.

Ты им сухариков:

– Ешьте, сударики! —

Где же скатерть

Твоя самобранная?

Нет ее,

Речь кругом басурманная:

– Хальт! Хальт!

– Битте! Битте! —

Правильно, правильно —

Будете биты.

Только такое сердце – вечно молодо. Помню, как взволнованный поэт вышел на сцену в Доме литераторов и запел в полный и шумящий зал старинную русскую песню про сокола-атамана, про молодца-богатыря. И сам он, широкоглазый и крепкий, походил тогда на того молодца-богатыря.

Выступления Бокова на заседаниях и пленумах, яркие и страстные, статьи о хлебе, о слове – всегда принципиальны, они рождены пламенным чувством принадлежности к заботам дня насущного:

Мне чужда отгороженность сада,

Не люблю сквозь заборы глядеть.

Мне людей обязательно надо

Локтем, словом, улыбкой задеть.

С рыбаками закидывать тони,

С трактористами – поле пахать.

С игроками – играть на гармони,

Со знаменами – колыхать,

Чтоб оно и качалось, и пело,

И гуляло в улыбке колонн,

И над площадью Красной летело

На зарю шелестящих знамен!

Виктор Боков не обделен вниманием читателей, их любовью, но все-таки хочется, чтобы о таких поэтах наша критика говорила больше на пользу творческой молодежи, для общего, более серьезного разговора о месте человека в жизни.

Однажды, наверное в горестную минуту, Алексей Николаевич Толстой сказал: «Сколько примеров, когда большой художник был затравлен и не воспринят. Сколько примеров, когда бездарность выводилась в гении. Все это вредная деятельность критики».

Наша задача состоит в том, чтобы ни один талантливый поэт, ни малый, ни большой, не остался за горизонтом творческого мира, о чем так искренне печется Виктор Боков:

Надо вовремя

Душу спасать человечью

Апельсинами, отдыхом,

Дружеской речью.

О, не будьте, не будьте

В гуманности лживы!

Берегите людей!

Берегите, пока они живы!

Судьба песен Виктора Бокова – на редкость удачная и живучая! Слово поэт черпает из уст народа и, проверив его на звонкость и полет, отдает народу как бы позолоченным.

Особенно это заметно в поэмах и сказаниях, посвященных дымному и пожарному прошлому Руси. В произведениях, рассказывающих о героях Великой Отечественной войны:

Карелия!

Страна озер.

Край рыбы,

Зверя,

Водопадов.

Неожиданно это восхищение богатством северного края поэт прерывает жестким вопросом, вопросом-криком, дающим иную картину глазу и воображению:

…Но почему

Стоит дозор

И слышен стук

Чужих прикладов?

Поэма «Свирь» – эпическое повествование, сама народная жизнь. Она посвящена героям Советского Союза Анне Лисицыной и Марии Мелентьевой, погибшим на фронте, Виктор Боков и тут верен себе: великая роль женщины – любимой, матери – женщины-патриотки, как Родины, вырастает и облагораживается стократно – до символа, до вечности, до победы:

Вырвалась месть из каждого дула,

Заколебалась земелька от гула…

Известность не сделала поэта равнодушным, а пережитое не убило его распахнутости и доверчивого гостеприимства, среди нас он – мудрый ровесник, среди ровесников – равный друг. И всегда – он в дороге.

Погода будь

Иль непогода,

Холодный ветер

Или дождь —

Земля,

В любое время года

Со мною

Ты свиданья ждешь!

И только болью подернутся порой глаза, когда поэта посетят забытые мгновения из той наледи, где судьба стелила перед ним далеко не «ковровые» дорожки:

Как ночь, я умирал с рассветом,

Рождался, глядя на зарю.

Мне трудно было, но за это

Судьбу свою благодарю!

Но все прекрасно и ладно! Все собрано и точно! Огромная и дорогая земля – под ногами. Друзья и побратимы – у плеча. Песенные струны – в самом сердце. И ветер времени, ветер заревой России – в лицо.

И нет судьбы настоящей без срывов и без вершин. Каждый просчет – жгучая доля к опыту, каждое восхождение – шаг на пути к цели.

Да здравствует

Амплитуда, —

То падаешь,

То летишь!

Впереди дюжие взлеты, а случится просчет, – тоже не беда, ведь удел поэта – удел храброго молодца…

1974