Благодарение

И трудно, и легко говорить о поэте Викторе Бокове. Трудно потому, что не просто охватить все, сделанное Виктором Боковым, – от стихов да поэм, от песен до статей, посвященных бурному дню нашей жизни, легко же потому, что Виктор Боков всегда в действии, всегда вдохновенен и окрылен ветром молодости:

Я в Сургуте мог бы жить,

Как в столице на Таганке.

Мне приятно говорить:

– Сургутяне, сургутянки!

Не часто встретишь поэта, так беззаветно и безоглядно ушедшего за своей «жар-птицей», за своим воистину радостным талантом.

Как-то внезапно и озорно, свежо и певуче откликнулся он на соловьиные переливы Александра Прокофьева и понес их по весеннихМ просторам России, славя пахаря и звездного летчика, плотника и сталевара, утверждая братскую дружбу наших народов:

Я видел Россию,

Она поднималась

Туманом над речкой

И светлой росой.

Шла женщина русская

И улыбалась,

За женщиной следовал

Мальчик босой.

Домашняя простота атмосферы, ясность и удивительное целомудрие картины волнуют душу, наполняют ее светом и добротой. И кажется – ничего не утрачено, все остается на своих местах, все вечно и незыблемо, как природа. Но это лишь моментальное ощущение. Лирический герой давно повзрослел, и мир вокруг изменился, и время, и люди:

И дрогнуло сердце.

Уж это не я ли?

Аукни то время

И голос подай.

Мы с мамою

Точно вот так же стояли

И сыпали соль

На ржаной каравай.

На первый взгляд, не сосредоточивая особого внимания на России, стальной и космической, поэт как будто обыденно повествует о человеке из жаркого цеха, тем самым подчеркивая нашу «привычность» к технике, – повествует о человеке, на котором держится мир правоты и обновления, мудрости и защиты, имя которому – рабочий:

Я видел Россию,

Бил молот тяжелый,

Послушно ему

Поддавалась деталь.

А рядом кузнец

С Уралмаша веселый,

Играя, шутя,

Поворачивал сталь.

Человек, Родина – два полюса, между которыми восторженно бьется большое сердце Виктора Бокова, поэта, единым взмахом соединившего нас, послевоенных представителей музы, и с буйной страстностью Павла Васильева, и с лукавой задорностью Бориса Корнилова.

Настоящий поэт – всегда явление интереснейшее. И попробуй-ка, встретившись с Виктором Боковым, быстро распрощаться. Сразу же на тебя хлынет поток впечатлений, событий, выводов и, разумеется, стихов, стихов!..

Неутоленная, неистребимая и святая любовь к женщине, к отеческой земле, к ее истории, к делам сограждан бросает Виктора Бокова то в Заполярье, то на Мамаев курган – седую высоту памяти, то в кубанские степи, то на сибирские новостройки:

Вышли девочки-сибирячки,

В каждом слове задор, огонь!

Не застегивай и не прячь ты,

Гармонист, удалую гармонь!

География его творчества – география Отчизны, путь его творчества, раздумий и огорчений, радостей и высот – путь его современников:

Художник работает —

Лепит и мажет,

Решительным жестом

Меняет тона.

Настолько он

Связан с землей, что расскажет,

Насколько мила

И прекрасна она!

Нет пустых и банальных слов и выражений, если к ним прикоснется настоящий поэт. Они, эти слова, вдруг преобразятся и засверкают по-новому.

Виктор Боков, говоря о любви, отдает предпочтение словам пламенным и высоким:

Я ранил тебя, моя белая лебедь,

Печальны, заплаканы очи твои.

……………………………………

Я ранил тебя и себя обоюдно.

Я ранил тебя и себя глубоко.

Поверь, дорогая, мне горько и трудно,

И горе мое, как твое, велико.

Женщина, которой лирический герой адресует свои чувства, достойна самых сокровенных тайн и признаний. Она – первая трепетная радость. Она – первое ощущение собственного достоинства и рыцарства мужчины, она – первый и самый дорогой друг, она – вечно зовущая и вечно осиянная мать-Родина. А матери лирический герой открывается полностью в минуты горя и гнева, в часы надежд и торжественных раздумий:

Просыпаюсь, а в сердце живет человек.

Он смеется, грозит мне, как мама, за шалости.

И в годах у меня, как в горах, тает снег,

И как не было спячки, хандры и усталости.

Виктор Боков вдохновенно живет и вдохновенно творит. Поэтому есть на кого опереться в минуту усталости и беды таким интересным и разным поэтам, как Владимир Смирнов, Сергей Панюшкин, Александр Куницын, Юрий Адрианов, Вячеслав Кузнецов, Александр Говоров, и многим другим, очень неодинаковым по манере письма, по восприятию мира, по темпераменту, но тяготеющим к народности, к раскованности.

Народность – явление не привозное, не заемное. Народность – это земля, которая нас кормит и поит.

Володенька, Володенька,

Ходи ко мне зимой,

Люби, пока молоденька.

Хороший, милый мой.

Заскрипели на крыльце

Беленькие бурки

Отогрею я дружка,

Как сверчка в печурке.

Говорит он у печи,

Что скучал в разлуке.

Холодны и горячи

У Володи руки.

Нет нужды отыскивать и доказывать истоки этой песни – она вся уходит в глубинный народный, озорной говор, частушку, шутку, каламбур.

А вот другая мелодия души, другая забота сердца, где ласка девушки так светла и добра, так чиста, что невольно хочется дослушать песню до конца… Юная героиня стихотворения думает о своей матери:

В этот вьюжный неласковый вечер,

Когда снежная мгла вдоль дорог,

Ты накинь, дорогая, на плечи

Оренбургский пуховый платок.

Я его вечерами вязала

Для тебя, моя добрая мать,

Я готова тебе, дорогая,

Не платок – даже сердце отдать!

Нарочитая недооформленность строфы – продуманный авторский прием «упростить» стихотворение ради сути, ради той совершенно незащищенной искренности, с которой героиня разговаривает со своей матерью.

Виктор Боков здесь умышленно сблизил речь героини с речью народной, точнее – интонацию, какой мысль выражена вслух, соединил с привычной нам народной интонацией устного рассказа.

Недаром поэт говорит в биографии: «Моими первыми учителями были – отец, мать, крестьянский труд, уличная гармонь и частушка, балалайка детских лег, сказки Аграфены…»

Вот она, истинная сказочная игра звуков:

Лето – мяга,

Лето – лен.

Я-то, я-то,

Я – влюблен!

В это поле

И межу,

Где по клеверу

Хожу.

Василий Федоров в словах прощания с Александром Прокофьевым высказал мысль, что поэт был самым веселым русским поэтом после Пушкина. Я смело сегодня заверяю, что Виктор Боков самый народный ныне поэт после Александра Прокофьева. Он чувствует большую ответственность перед собой и перед временем за русское народное слово, поэтому и неколебимо защищает свои позиции:

От модности не требуйте народности,

Народность – это почва, это плуг

И только по одной профнепригодности

Решаются ее освоить вдруг.

……………………………………………….

Народность – это тара тороватая,

Наполненная тяжестью зерна.

Народность – это баба рябоватая,

Которая земле своей верна.

Народность циркачам не повинуется,

Она для них – бельмо, живой укор.

В ней Данте, Пушкин, Гете соревнуются, —

Что мода для таких высоких гор!

Народность и мода – понятия несовместимые, они даже нейтрально соседствовать не могут, ибо – взаимно исключают друг друга…

И как бы мода ни претендовала на пальму первенства, ей никогда не подняться до народности, поскольку любая мода лишена обобщения и мудрости, без которых нет у искусства таланта воспитывать души, пленять сердца не только на сегодняшний, но и на завтрашний день – на грядущий путь человека:

Кто он?

Бог иль безбожник?

Разбойник иль ангел?

Чем он трогает сердце

В наш атомный век?

Что все лестницы славы,

Ранжиры и ранги

Перед званьем простым

Он – душа-человек!

И выходит тут, что мода модой, а душа душой. Не «синтетика» чувств, не «агломерат» мыслей, а непосредственность и первозданность – основа человеческих ощущений и устремлений.

***

Есть у Виктора Бокова стихи на «вечную тему». Передать их настроение не просто, поскольку они выдохнуты на едином нерве, на очень высоком сердечном напряжении.

Предчувствием ли горя, думою ли о смерти и бесконечности, – ясно одно, что такие стихи рождаются в минуты огромного желания познать тайну «сотворения мира», увидеть хоть на миг свое предназначение в кипящем водовороте событий и дел.

Иному стихотворцу, пораженному речевой депрессией, хватило бы на целый «трагический» цикл того человеческого страдания, которое заключил Виктор Боков в шестнадцати строчках:

Вечерняя звезда Венера,

Среди небесного шатра

Ты на рассвете так звенела,

Что я проснулся в три утра.

И вышел. Ты пылала ярко

В предчувствии большой беды

Над вечной тишиною парка,

Над обморочным сном воды.

Ты била мне в глаза набатом,

Жгла сердце огненным лучом

И с месяцем, глупцом горбатым,

Не говорила ни о чем.

Звала, звала меня куда-то,

Чтоб неразлучно вместе быть

Звала, звала меня, как брата,

Которого хотят казнить!

Вот она, полнота чувств и предчувствий. Какое-то почти первозданное ощущение единства природы и человека, единства живых душ…

Виктор Боков воспевает в своем творчестве мастера-трудолюба, мастера, вырубающего резцом черты жизни. Трудолюбие – здоровье нации и государства. Жить честно и мудро – тесать камень:

Каменотес! Податлив ли твой камень?

Поклон мой низкий твоему труду.

Я тоже, как и ты, держу руками

Кирку, что бьет в словесную руду!

Каменотес! Из мертвого гранита

Усилием таланта, волей рук

Вдруг возникает грудь, лицо, ланиты

И губы излучают теплый звук.

Отношение к труду – есть отношение человека к человеку, к жизни, к Родине. Цинизм не помнит прошлого. Цинизм не желает знать будущего. Цинизм не поймет материнского слова, не примет музыки духа. Вот почему, будучи цельным и сильным человеком, Виктор Боков с такой яростью обрушивается на этот современный механический тип человека-туриста, «цивилизованного» кочевника, всасывающего пустым взором дворцы и статуи, картины, башни и пространства многих стран.

Воюет Виктор Боков с «человеком-роботом» не угрожающими фразами, не обличающими восклицаниями, а свежими и молодыми строфами, готовыми к высокому взлету:

Оплела.

Одурманила.

И одолела.

От любви к тебе

Сердце мое заболело.

…Дай мне отдых!

Назначь

Нашу встречу

В трехтысячном веке!..

Но любовь, как палач,

Катит камни и горные реки!

Такая здесь предельная собранность, ответственность перед большим чувством, перед собой, перед всем, что несет жизнь для радости и вдохновения!..

Виктор Боков – поэт, богатый опытом жизни, осознанием собственной силы и достоинства, жаждой жизни:

Говорила на рассвете:

– Дорогой, купи браслет!

– Что тебе, мой друг, в браслете,

Я куплю тебе рассвет! —

Говорила, прижималась:

– Ты бы денег накопил! —

Все никак не унималась:

– Ты браслет бы мне купил!

Эти озорные строки поэта – тонкая грань, на которой соприкасаются его стихи с жизнью… Потому так легки и внезапны переходы поэта от усталой расслабленности к рабочему состоянию, от лукавого задора к одинокой печали.

Умение человека Виктора Бокова перевоплощаться – не что иное, как великая и мученическая доля поэта Виктора Бокова, стезя его судьбы.

Поэт ни в чем не отделяет себя от народного торжества, нигде не отмежевывается от народной беды:

Глубока, покойна синь

Голубого циферблата.

Губы шепчут слово: – Сын! —

Это мать зовет солдата.

Ходит, ищет, мнет траву,

Говорит ромашкам лета.

– Я, сынок, еще живу,

Ты прости меня за это! —

Говорит ручью, лугам,

Полю, речке, всей России:

– Хлеб несу к своим губам,

Ты за то, сынок, прости мне! —

Никакого сына нет!

Есть трава, дорога, поле.

Есть деревня, сельсовет,

Седина, старуха, горе.

У поэта Виктора Бокова нет «межи», разделяющей его «личное» и «общее». Нет у него и заскорузлой узости, замкнутости. Он – широк в любви и в дружбе, самые разные люди – его друзья. Самые разные поэты – его сотоварищи. Сейчас «модно» заточать себя в домашнюю скорлупу быта и бытовщины. Вот и сидит иной «певец» в этаком целлофановом футляре, робко поворачивая голову то направо, то налево, боясь «потерять себя» от соприкосновения с жизнью.