Цитаты из книг автора «Уолтер Айзексон»

Леонардо понял: постоянному движению мешает неизбежная потеря импульса в движущейся системе, когда та соприкасается с окружающим миром. Трение приводит к потере энергии и не позволяет движению длиться бесконечно. О том, что вода и воздух оказывают телам сопротивление, он хорошо знал, потому что изучал полет птиц и движения рыб.

Леонардо пользовался понятием импульса (impeto), имея в виду толчок, получаемый предметом, когда на него действует какая-то сила. “Тело в движении стремится сохранять то направление движения, которое оно получило в начальной точке, – писал он. – Каждое движение стремится сохранять самое себя; или, скорее, каждое тело, пребывающее в движении, продолжает двигаться до тех пор, пока в нем сохраняется влияние той силы, которая привела его в движение”[369]. Догадки Леонардо предвосхищали идеи Ньютона, спустя двести лет сформулировавшего первый закон механики: движущееся тело будет сохранять свое движение, пока другая сила не вынудит его изменить это состояние[370].

Еще Аристотель заложил основу метода, позволявшего попеременно применять индукцию и дедукцию: использовать наблюдения, чтобы формулировать общие правила, а затем использовать эти правила, чтобы предсказывать результаты.

Всегда практика должна быть воздвигнута на хорошей теории”[317].

Таким образом, Леонардо прежде других ученых понял, что птица способна оставаться в вышине не просто потому, что бьет крыльями, сгоняя воздух вниз, но еще и потому, что крылья толкают птицу вперед, а воздух ослабляет давление, проносясь поверх изогнутого наверху птичьего тела.

“Воду нельзя сгустить, как воздух”, – написал он[347]. Иными словами, крыло, бьющее по воздуху сверху, будет сжимать воздух, и в результате давление воздуха под крылом будет выше, чем давление разреженного воздуха над крылом. “Если бы воздух не уплотнялся, то птицы не могли бы держаться на воздухе, ударяемом их крылами”[348]. Нисходящее биенье крыла толкает птицу вверх и вперед.

“Посмотри на свет, – писал он. – Моргни и посмотри снова. Тот свет, который ты видишь теперь, уже не тот, что ты видел раньше, а того, что был раньше, больше нет”[333].

Он сравнивал этот застывший миг с понятием отдельно взятой геометрической точки. У точки нет ни длины, ни ширины. Однако если она начнет двигаться, получится линия. “Точка не имеет величины, а линия есть прохождение точки”. Применяя свой любимый метод рассуждения по аналогии, он продолжал: “Миг не имеет протяженности во времени, а время состоит из движения этого мига”[332].

Еще одно полезное развлечение рекомендовал он рисовальщикам, чтобы “научиться оценивать истинную ширину и длину предметов”: пусть один проведет прямую линию на стене, а другие, встав на некотором расстоянии, попробуют отрезать от стебелька или соломинки кусок такой длины, какую имеет нарисованная линия. “Тот, кто наиболее приблизится своею мерой к длине образца, тот пусть будет лучшим и победителем и получит от всех приз”[330].

Кеннет Кларк говорил о “нечеловеческой зоркости” Леонардо. Это броская фраза, но она вводит в заблуждение. Конечно же, Леонардо был человеком. Его зоркость и наблюдательность не были чем-то сверхъестественным. Напротив, они явились плодами его собственных усилий. И это важно: ведь можно не просто дивиться Леонардо – можно попытаться чему-нибудь научиться у него. Например, проявлять больше любопытства и внимательнее ко всему присматриваться.